Чёрная сабля (ЛП)

— Гость в дом — бес в дом, — проворчал Заклика. — Что ж, сударь, сдаётся мне, сыщем часок потолковать о старых делишках. А покуда саблю сдай, коли к каштеляну идёшь.
Дыдыньский замешкался, но Нетыкса положил руку ему на плечо.
— Таков уж у нас обычай нынче. Кто к каштеляну с делом — оружие оставляет.
Дыдыньский отстегнул с перевязи свою чёрную серпентину[4] и протянул Заклике.
— Та самая? — процедил Заклика с угрозой.
— К шраму приложи, коли запамятовал.
Заклика сплюнул. Махнул гайдукам, и те распахнули двери.
Миновали прихожую. Нетыкса провёл Дыдыньского в просторный зал. Царил полумрак, лишь в огромном очаге трещал огонь да на столе чадили три свечи в золотом подсвечнике, изукрашенном резными конями и рыцарями. Подле лежали старые бумаги — пожелтевшие, сложенные в несколько раз письма.
— Рад видеть, премного рад видеть вашу милость!
Януш Лигенза, каштелян галицкий, шествовал к ним с распростёртыми объятиями. Дыдыньский приметил его высокий лоб, пронзительные глаза, окладистую белую бороду и роскошную делию с горностаевым воротом. Он заключил Дыдыньского в объятия и расцеловал в обе щеки.
— Прошу садиться, ваша милость, — указал на обитый кожей стул. Кивнул Нетыксе, тот налил из кувшина вина в хрустальный кубок и поставил перед гостем.
— Верно, уже свиделся, пан Яцек, с Закликой, — молвил каштелян. — Да не тревожься о нём — Заклика клинок обнажает токмо с моего соизволения. Покуда долги не воздаст, висит на рукаве моей делии. Вот здесь. — Каштелян указал унизанной перстнями дланью на оторочённый мехом рукав. — За твоё здоровье. — Воздел кубок. — За встречу. И за добрую сделку.
Выпили. Токайское было отменным, видать из погребов каштеляна. А может, всё же из подвалов Боратынских, чей замок Лигенза разграбил по весне, когда спорили за Журавицу?
— О чём же нам сделку вершить, ваша милость? О Заклике? Не стоит он того, чтобы меня сюда вызывать. О набеге?
Каштелян опустился в кресло. Впился в Дыдыньского острым, хитрым взором.
— А как мыслишь, чего бы я мог желать от первейшего рубаки во всём Русском воеводстве? Не для пустых речей я тебя звал. Есть для тебя дело. Знатное дело.
— Какое же?
Каштелян с Нетыксой обменялись взглядами. Лигенза опустил глаза.
— Кто-то убивает моих людей, — глухо произнёс он. — Наёмный убийца, разбойник... Верно, мой давний враг. Бьёт исподтишка, всегда один. От всех облав ушёл. Убил... — голос его надломился, — ...убил Александра, первенца моего. Единственного наследника. А прежде погубил Самуила...
— Стало быть, разит из засады, и никто не видел его лица? — подался вперёд Дыдыньский.
— Кабы хоть кто-то видел его рожу, не звал бы я тебя, — выдохнул каштелян. — Знать бы мне, кто он – казнил бы вдвое, втрое, вчетверо мучительней, чем он моих сыновей. За одну руку отрубил бы обе. За каплю крови Лигензов выпустил бы из него море...
— Всё началось с полгода тому, а то и раньше, — размеренно продолжил Нетыкса. — Первым пал арендатор Верушовой — одной из наших деревень. В его усадьбу ворвался всадник в чёрных доспехах. Порубил беднягу в куски... После этот чёрный прикончил нашего эконома под Галичем. Следом — ещё двоих наших...
— Что ж, видать, всадник был без головы? — хмыкнул Дыдыньский. — Небось, когда скакал, цепями гремел, а души убитых в преисподнюю уволок! А может, и не всадник вовсе, а чудище какое, что жрёт смердов, не подающих на церковь?
— У этого всадника, — процедил сквозь зубы каштелян, — голова пока на месте. Тебе нетрудно будет снять её с плеч.
Он с силой ударил по столу ребром ладони, опрокинув кубок. Тонкая струйка вина потекла вдоль старого письма, скреплённого чужеземной печатью с лилиями — точно струйка свежей крови. Каштелян грузно осел в кресло.
— Чёрный всадник, — прошептал Нетыкса. — Мужики шепчутся, мол, кара божья снизошла. Говорят, должен весь род Лигензов под корень извести.
— Стало быть, — невозмутимо отозвался Дыдыньский, — вам священник нужен али экзорцист. Нечисть – это не моего ремесла дело.
— Не нечисть это. Человек. На вороном коне разъезжает, лицо прячет под забралом, но клянусь — под чёрными доспехами бьётся живое сердце. Убийца или мститель, жаждущий расплаты.
  
— Я облавы на него устраивал, — прохрипел каштелян, — да только хитёр, что твоя рысь, лют как волк и силён будто медведь.
— Чего же вы от меня хотите, пан Лигенза?
— Хочу увидеть, как ты явишься с телегой аль конём. А на телеге чтоб гнили останки этого душегуба. Сорву с него шлем и в мёртвые очи загляну. Вот тогда и узнаю, кого благодарить. И отблагодарю... по-своему, по-каштелянски. Выследи его и убей. Получишь золотом, сколько весит всадник.
— В доспехах или без?
— В доспехах.
— Дёшево же вы меня цените, пан каштелян, — протянул Дыдыньский. — Охотник, коему придётся рысь выслеживать, на волка капкан ставить да с медведем в обнимку бороться, головой рискует. Оттого и цена будет немалая.
— Сыщешь его?
— Сыщу. Я до риска охоч. Только встанет вам это в копеечку. Десять тысяч червонцев — вот моя цена!
Каштелян захрипел пуще прежнего — громче, чем когда о смерти сыновей говорил. Закашлялся, и Нетыкса торопливо поднёс ему свежий кубок вина. Лигенза осушил его единым духом, прохрипел, снова зашёлся кашлем...
— Эдакую... — Вновь одышка его сковала. — А я-то считал тебя другом, пан Дыдыньский.
— Друг я и есть, пан. Да только мы с вами любим друг дружку по-братски, а считаемся по-жидовски.
— Быть по сему, — прохрипел Лигенза. — Получишь десять тысяч червонцев. Коли изловишь супостата да падаль его приволочёшь. А уж я отсыплю тебе полон мешок что дукатов, что червонцев, что талеров, что флоринов с рейнскими...
Повисла тишина. Пламя в очаге еле теплилось, чуть слышно потрескивали свечные фитили. Каштелян с Дыдыньским ударили по рукам.
— Даю шляхетское слово — деньги твои будут, — торжественно молвил каштелян.
— Даю nobile verbum — получите, пан каштелян, главу душегуба. — Пан Яцек положил руку на сердце. — Слово Дыдыньского крепче камня.
— Стало быть, сладили дело?
— Nobile verbum.
— Что ведомо о том всаднике?
— Бьёт по ночам или на закате. Носит рейтарский доспех чёрный да шлем немецкий. Силищей дьявольской наделён. Давеча шестеро гайдуков на него навалились — всех уложил. Стреляли в него, да пули от брони отскакивали, что горох от стены. Ездит на вороном жеребце, к сече обученном. Зверюга тот башки людям отгрызает, коли хозяину его грозят. Лица отродясь не кажет.
— Чем бьётся?
— Палашом. Что твой меч — длинный да увесистый.
— Рейтар, — процедил сквозь зубы Дыдыньский. — То оружие вольных рейтаров.
Каштелян вздрогнул, будто от удара, и затрясся всем телом.
— Что?! Что ты молвил?!
— Всадник тот рейтарским оружием бьётся. Видать, чужеземец. Когда последний раз объявлялся?
— Месяц минул, как изрубил сына моего, — голосом, полным муки, выдавил Лигенза. — Прости, сударь, нет мочи о том сказывать. Из чад моих одна лишь дочь осталась. Моя ненаглядная ласточка... К чему бередишь рану, шляхтич?
— Есть ли кто, пан, кто мог бы вас столь люто возненавидеть? Кому вы обиду такую нанесли, что он либо наёмника подослал... Либо сам тем всадником обернулся.
— С Гольской разошлись краями, со Стадницкими в закладе. Гербурт уже в геенне огненной, а Драхойовского люди перемышльского каштеляна порешили...
— А Тарнавский? — подал голос Нетыкса.
— Тарнавский на этакое не отважился бы. Да и при смерти он нынче.
— А Веруш...? — еле слышно обронил ключник.
— Сударь мой, — обратился каштелян к Дыдыньскому, — челядинец вас в покои проводит. Когда ж за лиходеем отправитесь?
— Через несколько дней. Сперва надобно здесь всё доглядеть.
— Через два дня я в урочище на медведя иду. Прошу со мной.
Дыдыньский поднялся и отвесил поклон. Нетыкса взял его под локоть и повёл к дверям.
— Хочу словом перемолвиться с тем, кто последним чёрного всадника видел, — молвил Дыдыньский. — Сыщется ли такой?