Йеллоуфейс
На этот раз все обстоит по-другому, и волна общего энтузиазма впечатляет. Эмили, которая отвечает за паблисити, и ответственная за цифровой маркетинг Джессика задают тон рассказом, как они обожают мою рукопись.
— Она просто источает солидность какого-нибудь более зрелого по годам писателя, — распространяется Джессика. — Думаю, она очень удачно впишется между историческим фэнтези, до которого падки женщины, и военной прозой, которая подходит мужской аудитории.
Я попросту шокирована. Похоже, Джессика действительно прочитала мою книгу. (Кимберли, та даже не догоняла, что именно я пишу: романы или мемуары.) Это во-первых.
А во-вторых, они знакомят меня со своей маркетинговой стратегией. Я поражена тем, насколько она всеохватна. Речь идет о рекламе на Facebook и Goodreads; возможно, даже на станциях метро, хотя неясно, обращает ли кто-нибудь нынче на нее внимание. Существенные средства вкладываются и в размещение на полках магазинов — то есть со дня выхода моя книга будет первой, что люди будут замечать, входя в Barnes & Noble по всей стране.
— Это стопроцентно будет книга сезона, — уверяет меня Джессика. — По крайней мере, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы это стало так.
Я теряю дар речи. Так вот оно каково — быть Афиной? Что тебе уже с самого начала внушают, что твоя книга будет иметь успех?
Джессика излагает маркетинговый план с указанием некоторых дат и дедлайнов, когда им понадобятся мои рекламные материалы. Наступает короткая пауза. Эмили пощелкивает кнопкой на ручке — чик, чик-чик. Чик, чик-чик.
— Итак, еще одно, чем мы хотели поинтересоваться. Насчет, э-э… позиционирования.
От меня, по всей видимости, ждут ответа.
— Ага… Простите, не совсем поняла?
Они переглядываются.
— Гм. Тут дело, в общем, в том, что действие романа происходит по большей части в Китае, — подает голос Джессика. — А учитывая недавние разговоры… Ну, сами понимаете…
— Культурная аутентичность, — присоединяется Эмили. — Не знаю, следите ли вы за некоторыми трендами в интернете. Книжные блогеры и аккаунты в Twitter нынче могут быть довольно… придирчивы ко всему…
— Мы просто хотим наперед застраховаться от любых возможных коллизий, — поясняет Джессика. — Или, скажем так, нестыковок.
— Я уйму времени потратила на исследования, — отвечаю я. — И, знаете ли, ничего не высасывала из пальца; это не та книга…
— Да, конечно, — мягко соглашается Эмили. — Но вы… то есть вы ведь не…
Наконец я улавливаю, в чем подтекст.
— Нет, я не китаянка, — коротко отвечаю я. — Если вы об этом. Это не «зов крови», или как там еще можно назвать. В этом какая-нибудь проблема?
— Что вы! Вовсе нет, просто мы прикрываем наш, так сказать, тыл. А вы не… еще кто-нибудь?
Произнося это, Эмили вздрагивает, будто спохватываясь, что ей не следовало этого озвучивать.
— Я белая, — холодно уточняю я. — Вы хотите сказать, у нас могут быть неприятности, потому что я написала эту историю, будучи белой?
Я моментально жалею, что так выразилась. Слишком прямолинейно, слишком уж в защиту; вся моя неуверенность налицо. Эмили с Джессикой мелко и часто моргают, поглядывая друг на друга словно в надежде, что другая заговорит первой.
— Конечно же нет, — говорит наконец Эмили. — Разумеется, любой человек волен писать о чем угодно. Просто мы думаем о том, как вас подать, чтобы читатели прониклись к вашей книге доверием.
— Что ж, проникаться им никто не мешает, — говорю я. — А доверяют пускай словам на странице. Там кровь и пот, потраченные на изложение этой истории.
— Да, безусловно! — с готовностью соглашается Эмили. — И это никто не оспаривает.
— Конечно же нет! — вторит ей Джессика.
— Опять же, мы считаем, что любой человек волен высказывать все что угодно.
— Мы не какие-нибудь цензоры. К тому же мы не из Eden, чтобы требовать каких-то культурных ограничений.
— Вот и хорошо.
Эмили плавно переводит разговор на места, где я живу, куда бы могла отправиться в путешествие и т.д. После этого я еще не успеваю сориентироваться, как встреча довольно быстро сходит на нет. Эмили и Джессика вновь восклицают, как они взволнованы книгой, как замечательно было познакомиться и как им не терпится продолжить работу со мной. Потом они исчезают, а я глазею на пустой экран.
Чувствую я себя ужасно и по следам отправляю имэйл Бретту, выплескивая все свои тревоги. Он отвечает через час, уверяя, что я зря волнуюсь. «Они просто хотят внести ясность», — говорит он. О том, как именно меня позиционировать.
Как оказалось, позиционировать они меня хотят как «человека мира». В следующий понедельник Джессика и Эмили присылают нам обстоятельное электронное письмо с подробным описанием своих планов: «Мы считаем бэкграунд Джун очень интересным, поэтому хотим убедиться, что читатели о нем узнают». Они рассказывают о разных местах, которые я сменила еще в детстве, — Южной Америке, Центральной Европе, полдюжине городов в США, ставших остановками в бесконечном турне моего отца как инженера-строителя. (Эмили откровенно смакует словцо «кочевник».) В моей недавно написанной авторской биографии они выделяют год, который я провела в Корпусе мира, хотя рядом с Азией и близко не бывала (была в Мексике, где практиковала свой школьный испанский, а затем до срока бросила учебу из-за выворачивающего и цепкого желудочного вируса; меня даже пришлось эвакуировать по медицинским показаниям).
Публиковаться мне предлагают под именем Джунипер Сонг — вместо Джун Хэйворд. («Ваш дебют набрал не совсем те обороты, на которые мы рассчитывали, и лучше начать с чистого листа. А „Джунипер“ звучит так необычно. Как-то даже ориентально».) О разнице в восприятии между «Сонг» и «Хэйворд» все деликатно помалкивают. Никто не заявляет, что «Сонг» по звучанию может сойти за что-то китайское, хотя на самом деле это второе имя, которое мне придумала мать в пору своего хиппизма, когда меня чуть было не окрестили Джунипер Сиренити Хэйворд.
Эмили помогает мне написать статью для Electric Lit об авторской идентичности и псевдонимах, где я объясняю, что переименоваться в Джунипер Сонг я решила затем, чтобы почтить свое прошлое и влияние матери на мою жизнь. «Мой дебют „Под сенью платана“, написанный под именем Джун Хэйворд, основывался на моем горе из-за смерти отца, — пишу я. — „Последний фронт“, однако, я писала уже как Джунипер Сонг, что символизировало шаг вперед в моем творческом поиске. Это то, что я больше всего ценю в писательстве, — бесконечная возможность заново изобретать себя и те истории, которые мы о себе слагаем. Что, как не это, дарует нам возможность сознавать каждую крупицу своего таланта и своего наследия во времени».
Я ни в чем не солгала. Вот что важно. Я не притворялась китаянкой и не выдумывала опыта жизней, которых у меня не было. То, что мы делаем, отнюдь не надувательство. Мы просто выдвигаем правильные рекомендации, чтобы читатель воспринимал меня и мои истории серьезно; чтобы никто не отказывался взять в руки мою работу из-за каких-нибудь въевшихся предрассудков о том, что кому можно и что нельзя писать. Ну а если кто-нибудь возводит напраслину или неправильно соединяет точки, разве это не говорит о нем гораздо больше, чем обо мне?
У редакторов дела идут без сучка без задоринки. Даниэле по нраву все, что я сделала в своих правках. На своем третьем заходе она просит буквально о мелочах — несколько мелких исправлений в строчках и абзацах и чтобы я добавила dramatis personae (модный термин, означающий список персонажей с их краткими характеристиками, чтобы читатель не забывал, кто они такие). Затем дело переходит к ревизионному корректору — эдакому, в моем представлении, супермонстру с орлиным взором, ухватывающим все затерянные на просторах книги описки и огрехи, невидимые замыленным глазом.
Мы сталкиваемся всего с одной «задоринкой» — буквально за неделю до истечения этого самого срока.