90-е: Шоу должно продолжаться 10 (СИ)
Понятно, что до будущего шика-блеска еще далеко. Но место все равно было приятным. Хотя бы потому, что кому-то было на него не наплевать.
Вообще здесь, в девяностых, я частенько вспоминал теорию разбитых окон. Во многих смыслах, не только в самом прямом и очевидном. В моем прошлом-будущем иллюстрации этого правила случались уже реже, зато более очевидно. Вот, к примеру, два дома — два двора. В одном — милота и порядок, детская площадочка аккуратная, скамейки покрашены, цветочки на клумбах. В другом — ржавая горка, бычки в песочнице и кучи битого стекла. Дома по соседству, никаких тебе элиток против хрущоб. Просто таков уж человек. Идет, курит. Видит кучу бычков и думает: «О, пепельница…» Другим можно, значит и мне можно.
В обратную сторону, кстати, тоже работает.
Я вышел из монументальной арки входа в парк и свернул на улицу Текстильщиков. Можно было пройти по аллейке прямо и выйти на проспект Ленина в районе кафе «Сказка», а можно свернуть вдоль парка, прогуляться до спорттоваров, потом мимо «Детского мира», и тоже оказаться на площади Октября. Второй путь короче, хотя выглядит куда более извилистым. Хотя выбрал я его как-то автоматически. Просто ноги так понесли. Недавно так ходил и еще удивлялся, что правая сторона Текстильщиков как-то внезапно превратилась в стихийный базарчик. Такими сейчас весь Новокиневск заполнился, причем в самых неожиданных и неочевидных местах.
По началу уличная торговля как-то тяготела к рынкам и остановкам, а сейчас распространилась по всему городу. Как эпидемия.
«А ведь это тоже своего рода проявление теории разбитых окон», — подумал я, останавливаясь рядом с разложенными на ящике книгами. Восьмитомник Жюля Верна, у нас дома такой же. И тоже «Таинственный остров» выглядит зачитаннее других.
Справа от книжного лоточка бабуля продавала семечки стаканами. А рядом с миской жареных семечек лежали три пачки распакованных сигарет. Поштучно.
Слева — два хитромордых парня старшего студенческого возраста с десятком журналов с полуголыми красотками на обложках. Купить — одна цена, полистать — другая цена.
Дальше в рядочек продавали вязаные носочки, банки с соленьями, жвачки и шоколадные батончики, водку в «чебурашках», какие-то шмотки… И так почти до самого «Детского мира».
«Интересно, кто пришел сюда первым?» — подумал я, перекладывая томики на прилавке у мужика. Тот молчал, насупившись. Смотрел в сторону. Никаких тебе «вам что-то подсказать может быть?»
— Скажите, пожалуйста, а почему вы именно здесь решили начать торговлю? — спросил я, поднимая голову.
— Ну… а где еще? — растерялся мужик.
— Это же просто улица, — сказал я. — Причем далеко не самая многолюдная. Тротуар не самый широкий, машины близко ездят. Лужа еще эта. Какой-нибудь лихач все забрызгать может.
— У меня полиэтиленовая пленка есть, могу прикрыть, — сказал мужик.
— Вы давно здесь торгуете? — спросил я.
— А ты чего прицепился, волосатый? — сварливо вмешалась бабка с семечками и сигаретами. — Или в проверяющих уже и волосатых набирают?
— Я журналист, бабушка, — улыбнулся я. — Хочу статью про уличную торговлю написать, вот и интересуюсь мотивацией…
— Покупать будешь что-нибудь? — перебила меня бабка. — Что молчишь? Денег нет? Вот и мотай отсюда тогда. Мотивацию ему, ишь, слово-то какое…
— Ну, люди уже тут стояли, вот и тоже решил, — сказал мужик с книгами. — Раз другим можно, значит кто-то уже узнавал или что…
— А кто был первым, не знаете? — спросил я.
— Да не разговаривай ты с ним, Антон Никитич! — снова влезла в разговор бабка. — Хорош разнюхивать и место тут занимать. Пока ты тут лясы точишь, может другой бы у него что купил.
— Я вот эти две книжки Чейза возьму, — сказал я, забрав с ящика два потертых, но еще вполне блестящих и глянцевых томика. Протянут мужику пару купюр.
— На прилавок положи, — сказал тот. Я выполнил, не удивляясь. Среди моих знакомых и в будущем тоже встречалось это суеверие. Что нельзя деньги из рук в руки брать.
— А семечек не надо? — тут же сменила пластинку бабка.
— Вкусные? — с усмешкой спросил я.
— А то как же! — гордо приосанилась бабка. — Сама жарила, подсолнухи с моего огорода, крупные вон смотри какие!
— Уговорили, — улыбнулся я. — Давайте стаканчик.
— В кулечек или в карман сразу насыпать? — засуетилась бабка.
— Так что насчет моего вопроса? — напомнил я. — Кто первым сюда вышел, не помните?
— Так всегда вроде… — тут бабка замерла и задумалась. — Машка была первой, точно!
— Это какая Машка? — подключился к беседе продавец водки. — С учительского дома?
— Ну да, она! — бабка всплеснула руками. — С остановки шла с двумя ведрами яблок, устала, поставила их сюда вот на бордюрчик. А тут к ней подскакивает мужик какой-то. Почем яблоки, мол. А потом во двор уже пришла и похвасталась. Вот мол, представляете, тащу эти яблоки проклятущие, руки уже все оттянули. Делать с ними уже не знаю что, повидлом весь шкаф забила. А тут — денежка. Ну и в следующий раз она уже сама тут встала.
— Да ну, не она это была! Это Вася с Димкой Прохоровы тут еще промышляли!
— Да я еще когда пацаном был, мы сюда бегали за серкой и кедровыми орешками!
— Вот ты вспомнил, это когда было-то!
— Так он же про первых спрашивает!
— Не настолько же первых! Может тут еще при Сталине кто-то торговал, их тоже вспомнишь?
Народ спорил, сыпал именами и товарами. Руками размахивали, позиции аргументировали. А я вспоминал про тот случай, когда мы с Генкой и Димоном ездили в Питер, и как-то так все сложилось, что наш питерский кореш Митя сблатовал нас сгонять в Финку, раз уж у нас загранники с шенгеном. А от Хельсинки на пароме до Стокгольма. Приключение на пару дней, впечатлений море… И вот на этом самом пароме случилось одно наблюдение. Дело было зимой, на новогодних каникулах, так что на плавучем городе, курсирующем между Хельсинки и Стокгольмом, соотечественников было довольно много. А зима, хоть и теплая. Так что на верхней палубе гулять — желающих немного. Так что когда мы туда вышли — Генка и Митя покурить, а мы за компанию, там было совершенно пусто. Три сотни столиков и никого. Мы облюбовали один из столов, мужики закурили. Сидим, болтаем тихонько. Настроение было такое — на негромкие философские разговоры. И тут открывается дверь, и на палубу выходит русская семья. Мама-папа и двое тоддлеров. Они оглядывают пустую палубу, о чем-то переговариваются и устремляются четенько к нам. За соседний столик. Чем им остальные двести девяносто девять не угодили — непонятно…
Так и здесь, видать. Кто-то торгует. Дай-ка и я рядом пристроюсь!
Получается, что у теории разбитых окон, кроме девиза «если другим можно, то почему мне нельзя?», есть и еще один — «А что, так можно было что ли⁈»
Хотя, может это просто я пытаюсь все в одну кучу свалить. И на самом деле, это совсем другая история.
Я сунул кулечек с семечками в карман, забрал с прилавка два томика Чейза и неспешно пошел своей дорогой. Слушая, как за моей спиной все еще гудит растревоженный базарчик. Радостно ухватившись за возможность пообщаться.
* * *— Да почему нельзя-то? — Астарот опустил микрофон и топнул ногой. — Это же тоже наши песни!
— Астарот, ты когда-нибудь был в деревне вообще? — спросила Наташа, сидящая на спинке кресла в первом ряду.
— Ну, был, — буркнул Астарот. — У меня там бабушка живет, я там до четвертого класса каждое лето проводил.
— Мозгом подумай тогда, — Наташа постучала себе по лбу согнутым пальцем. — Сельский клуб, в котором до сих пор танцы под баян дяди Вани проходят. А тут вы, такие: «Сатана, кровища, уоооо!» Да вас там же на костре и сожгут на всякий случай.
— Зато такой репортаж можно будет потом написать, — мечтательно проговорил Жан. — Рок-группу из Новокиневска сожгли на костре инквизиции в Усть-Ильменке…
— Жан, тебе что, заняться нечем? — набычился Астарот.
— Есть чем! — живо отозвался Жан. — Я про вас статью пишу, как вы гастрольный концерт готовите.