Останься со мной (СИ)
- Акула! - выдохнула девушка, и он ощутил поцелуи, множество поцелуев на своих щеках, на лбу, на губах, прежде, чем понял, за что. - Акула! Ты ее отшил! Отшил ее!
- Что ты творишь, Лерка, - шепнул Лассе, сдавшись мгновенно, вспыхнув от ее ласки, от ее горячности. Он обхватил ее, откинул ее головку на свое плечо и поцеловал ее губы - сладкие после поедания вишневых пирогов Аньки, - позволил ей запустить руки под свое пальто, и сам нащупал ее грудь свозь тонкую ткань одежды. - Ты зачем меня дразнишь? Лера, Лера…
Целоваться под дверями кабинета Миши - это вам не оплеухи пацанам раздавать; нежная страстная ласка никогда еще не была так сладка, так желанна и остра, как сейчас, с привкусом адреналина, с головокружением от желания и опасности. "Нужно быть осторожным, - думал Лассе, - нельзя тут, сейчас..." Но оторваться от девушки не было сил; не хотелось отталкивать ее руки, не хотелось прекращать ласкать ее губы языком, не хотелось ни на миг ее отускать - и даже тени разочарования не хотелось видеть в ее глазах. А разочарование было бы непременно, если бы он отступил, если б он прислушался к голосу разума... Лассе все это понимал - и все равно поддавался, отвергая здравый смысл, ставя Леру и ее проявление чувств к нему выше потенциальной перспективы быть заживо сожранным Мишей.
- Девочка моя, - шептал Лассе, исцеловывая пухлые губы Леры, ее тонкую шейку, ее плечико, вынырнувшее из выреза блузки. - Как же я мог ее не отшить, ведь у меня ты есть?
Лера не отвечала; запустив пальцы в его черные волосы, она блаженно прикрыл глаза, тая в его ласках.
- Аку-у-ула! - вдруг раздалось злобное шипение со стороны темной прихожей, и Анька походкой голодного медведя выкатилась на свет.- Ах ты, паршивец кучерявый, похотливый ты головастик! Ты что же это творишь?!
Глава 15. Сундук открывается легко
Анька была зла как стая тощих медведей в промозглом марте.
Одного взгляда ей было достаточно, чтобы понять - эти двое не просто дружески поцеловались на прощание. Друзья не ласкают языками губы друг друга; друзья не поглаживают друг друга меж ног - так, как поглаживала ладонь Лассе Леру, мягко и нежно. К тому же, Анька слишком хорошо знала, как выглядит Лассе, когда его охватывает страсть, как он движется и как касается женщины… И Лера - она млела и нежно постанывала, позволяя гладить свой животик, подставляясь под ласки и выпрашивая их.
Подобно отважному Давиду, изготавливающемуся победить Голиафа, Анька наступала на Лассе, зловеще раскручивая сетку с картофелем, как пращу, и тот сообразил, что сейчас его будут лупить пыльным мешком по голове, да и вообще куда придется. А он очень не хотел бы, чтобы его щегольское пальто превратилось в подобие одеяния деревенского пугала.
- Мерзавец, - низким утробным голосом кровожадно рычала Анька. - Похотливый ты скунс! Она же совсем ребенок! Ребенок! Ты в два раза старше нее, кучерявый ты пижон!
- Я сама! - отважно пискнула Лера, защищая любовника, но Лассе сориентировался раньше.
Анька и подумать не могла, что его руки могут причинять боль.
Где-то глубоко в ее памяти все еще живо было воспоминание о наслаждении, которое умели дарить ласковые руки Лассе, но никогда его ладные, словно выточенные из слоновой кости, красивые пальцы не причиняли ей боли до сегодняшнего дня. А сейчас Анька даже вскрикнула, когда у нее на запястье словно капкан захлопнулся, и Лассе одним толчком запихал ее в первую попавшуюся дверь, оказавшуюся подсобкой для приходящих уборщиков.
Из Анькиных ослабевших пальцев выпала сетка, лопнула, и картошка раскатилась по полу, прямо под ноги Лере, которая последовала за Анькой и Лассе, испуганная, неуклюже перепрыгивая через раскатившиеся клубни.
- Паршивец! - рычала Анька, несмотря на то, что Лассе крепко сжимал ее руки, до синяков, и в его светлые глаза, так похожие на глаза Лося, было смотреть страшно. - Как же ты мог!.. Какого черта ты на девчонку полез, мерзавец! Яйценосец озабоченный! Она же девочкой… невинной девочкой была! Ничего святого! Лишь бы своим членом налево и направо размахивать! Здорово спас от изнасилования, нечего сказать! Предложил более качественные услуги, говнюк?!
- Я сама! - пищала перепуганная Лера, прижимая руки к груди.
- Конечно, сама, - рычала Анька, припертая к стенке, с ненавистью буравя взглядом Лассе. - Он умеет сделать так, чтоб сама! Ты знаешь, почему он Акула? Это ж я его так обозвала! Потому что он таких дур, как мы с тобой, на завтрак пачками драл! Помоложе, потупее, посочнее, а?
Лассе взревел и встряхнул Аньку так, что на миг у нее ноги оторвались от пола и она пребольно стукнулась затылком об стену, взвизгнула и перестала орать.
- Прекрати, - нервный спазм перехватил горло Лассе, и тот мог только шипеть - зловеще и угрожающе, как змей. - Прекрати-и-и…
Анька, изумленная, подчинилась ему, словно завороженная яростным взглядом его глаз, которые от злости словно побелели.
- Ань, он не хотел, - пищала Лера еле слышно, трясясь от ярости. - Я сама… Но я люблю его, Аня! Ну и что, что старше! Я люблю его…
Лассе тряхнул головой, справляясь со своей яростью, облизнул пересохшие губы, прикрыл глаза, в которые теперь смотреть было просто страшно. Вот еще один урок от жизни; теперь, сейчас, он готов был Аньке голову свернуть не за зеленку, и не за розовые трусы, которые она как-то напялила на него, а как раз за то, что она вспомнила, что когда-то женщин в его жизни было немерено. Много; сотня, две?.. И все они были для него всего лишь новыми телами. И только.
Он не хотел, чтобы Лера знала об этом. До судорог боялся, что она узнает и начнет взглядом в толпе выискивать соперниц, плакать и маяться от ревности, думать о том, что вдруг ему надоест, и он вернется к прошлой жизни… Нет, только не это! И крамольную мысль Аньки о том, что Лера для него всего лишь такое же ничего не значащее свежее тело, интерес на пять минут, что она стоит так же дешево, как и прочие его увлечения, он хотел задушить в зародыше. Все серьезно, детка. Серьезнее, чем ты можешь предположить…
- Есть, - прошипел он, кое-как справившись с собой и глянув Аньке в глаза, произнес он. - В моей жизни, может, мало святого, но оно есть. И Лера… Я люблю ее. Поняла? Это не просто так, это не то, о чем ты говоришь, слышишь! Я люблю ее.
- Ну, конечно, - язвительно поддакнула недоверчивая Анька, нарочно зля Акулу, и тот снова тряхнул ее, едва не рыча от злости.
- Я сказал, - рявкнул он. - В любом случае, я сам объяснюсь с Мишей, сам, ясно? И не сейчас, когда у него забот полон рот. Не смей ему говорить, поняла? Ему сейчас не до того!
- Ага, - издеваясь, ответила смелая Анька, хоту я нее поджилки тряслись от того, каким страшным взглядом смотрел на нее Лассе. - Лосю скажу. Он просто уроет тебя.
- Не уроет, - посмеиваясь, ответил Лассе. - Если придется подраться - не уроет. В этом вопросе я профи. Всегда любил помахать кулаками!
- Всегда урывал, - заметила справедливая Анька, даже в воображаемом поединке болеющая за мужа. По губам Лассе скользнула улыбка, горькая и озорная одновременно, он разжал пальцы, и Анька с шумным вздохом облегчения сама свалилась ему под ноги, как мешок с картошкой, потирая помятые запястья.
- Ты так ничерта обо мне не поняла, - трясясь от бессильной злобы, произнес Акула. - Ничерта! Он всегда урывал меня, потому что я не отвечал! Брат - это одно из того святого и настоящего, что у меня есть! Я знал, я понимал, что заслуживаю, поэтому… Ты же знаешь, - голос его дрогнул, - я могу его дразнить, но по-настоящему больно… я не хочу ему делать. Никогда не хотел. Так что не делай из меня чудовище. Есть во мне человеческие чувства. Есть. Но сейчас, за Леру… если надо будет - я отвечу. Подеремся. Рассорить нас хочешь? Хорошо, я готов и на это. Он потом поймет меня. Потом.
Анька прикусила язычок, припоминая бурные восторги Миши по поводу подвигов Лассе. Да, это были всего лишь юнцы, но их было пятеро, и впятером они не то, что побить - они и пальцем не успели шевельнуть. Не осмелились; не смогли. Тот же Фред, похваляющийся чемпионством колледжа по боксу, схлопотал жесточайшую плюху от потешающегося Акулы. Для Акулы драка была игрой, он дрался на азарте, на адреналине, ловко, умело,быстро. А Лось... он просто ломал. Но чтоб сломать, надо поймать. Поди, поймай этого шустрого скользкого хищника...