Пошел купаться Уверлей
Наконец Творожников прервал молчание:
— Я могу рассчитывать на вашу сдержанность?
— Служба научила быть сдержанным.
Творожников рассмеялся:
— Ну, положим, служба здесь ни при чем. Болтун, он и в органах правопорядка болтун. Это вы знаете не хуже меня. Так же как я знаю, что генерал Корнилов — человек замкнутый и скрытный. Я так думаю — не служба вас научила. Это ваше природное качество. И родители помогли. — Он опять засмеялся. — Простите, а я, наверное, кажусь вам болтуном. Перехожу к делу! Председатель сказал, что пора вас вернуть в действующие ряды. Это его выражение — действующие ряды.
— Неужели он не знает, сколько мне лет?
— Все-то он знает. И не о милиции речь. Скоро выборы в городское собрание…
Корнилов улыбнулся.
— Не улыбайтесь. Председатель вернется в политику. И возглавит собрание.
— Как говорится на Руси: Бог в помощь. Но мы опять ударились в политику. Давайте расслабляться. Слушать «песни окрестных сел». — Он с удовольствием сделал большой глоток виски и почувствовал легкое приятное головокружение. — А виски и вправду ничего себе! Амброзия!
— Песни окрестных сел — пьяные песни! — зло сказал Творожников. И одним духом выпил полстакана виски. Игорь Васильевич с сожалением подумал: «Как воду хлестанул свой хваленый эликсир! Даже вкуса не почувствовал. Куда же это годится — мешать алкоголь с политикой!»
Наверное, хозяин и сам понял свою оплошность — он налил еще виски Корнилову и себе, но понемногу, и сделал несколько маленьких глотков.
— В новом городском собрании будет нужен опытный и мудрый руководитель комитета по законности и правопорядку. У Горбулиса вы идете первым номером. С завтрашнего дня он включает вас в свой штат. И за работу!
Творожников впервые назвал фамилию председателя фонда.
— Я благодарен ему за память, — серьезно сказал Корнилов. — За веру в мои способности. Но время упущено. Мне шестьдесят пять. О какой политике можно говорить? Да и не по душе мне весь этот свинарник.
— А вы человек упертый, Игорь Васильевич, — журналист осуждающе покачал головой. — Отказываетесь от такой перспективы! И я подозреваю: ссылки на возраст — благовидный предлог. — Он опять машинально поднес стакан с виски ко рту, но вовремя спохватился — сделал лишь маленький глоток. — Упертый, упертый! — повторил он задумчиво.
Корнилову показалось, что Болеслав Иванович не знает, о чем еще говорить со своим гостем, и лихорадочно ищет выход. Но Творожников был стреляным воробьем и к серьезным разговорам готовился основательно.
— Вы давно не были за границей? — спросил он, как показалось Корнилову, круто меняя тему разговора.
— Лет десять.
— Через три дня в Австрию отправляется группа депутатов изучать практику борьбы с правонарушениями, петитенциарную систему. Мы включили вас в состав группы. Как эксперта.
— Но ведь я… — Корнилов хотел сказать, что не собирается входить ни в какие штабы и бороться за место депутата, но Творожников перебил его:
— Никаких обязательств с вашей стороны. Побываете в Австрии, изучите вопрос, а там, может быть, у вас появится желание что-то из австрийского опыта внедрить и в Питере. А? — Он хитро улыбнулся.
— У меня даже паспорта заграничного нет. А виза?
— Пс-с! — На лице Болеслава Ивановича мелькнула самодовольная гримаса. — Когда за дело берутся такие люди, как председатель, все решается в считанные часы.
То ли на Корнилова подействовало ароматное крепкое виски — выпив, он становился упрямым, — то ли сработало давнее предубеждение против Горбулиса, он наотрез отказался от чудесной перспективы провести десять дней в Австрии.
— Смотрите, смотрите, упертый генерал! — осуждающе кивнул головой хозяин. — Такое предложение не делают дважды. Может быть, это маячил ваш звездный час? А?!
Корнилов видел, что Творожников с трудом сдерживает раздражение, желание сказать что-нибудь резкое.
Драгоценный напиток быстро убывал из бутылки. Болеслав Иванович уже не восторгался, не смаковал его. Пил как дешевую водку и с каждым глотком все больше пьянел.
— Старик, как ты не можешь понять своей пользы? — Он резким движением руки попытался пригладить растрепавшиеся волосы, но только еще больше взлохматил их. — Не видишь дальше собственного носа. А дело-то?! Недельку-другую погулять по Пратеру. А может, тебе не нравятся австриячки? Говори! Устроим поездку хоть в Антарктиду.
Корнилов, улыбаясь, слушал болтовню Болеслава Ивановича, не обращая внимания на то, что в его речи появились хамские нотки. «Что с пьяного возьмешь?» — думал он, глядя на догорающие в камине поленья, потягивая золотистый напиток. Первое опьянение уж прошло, и теперь ему казалось, что каждым новым глотком он все трезвеет и трезвеет. Ему было интересно, чем же закончится этот неожиданный и непонятный разговор. Не выболтает ли пьяный Творожников его истинную подоплеку? В сказочку о желании Горбулиса сотрудничать генерал не верил. Вздор! Кому нужен отставной мент? Даже если он когда-то и был заметной фигурой в городе. Если ты не кукарекаешь по телику или по радио хоть раз в месяц, о тебе тут же забудут. Тогда зачем?..
Ему вдруг пришла в голову мысль: «А не связано ли все это с тем делом, ради которого приезжал Алабин? С Рождественскими пещерами, где, по слухам, спрятаны награбленные немцами произведения искусств?» Но масштабы показались Корнилову несоизмеримыми. Большая политика и пропажа какого-то никому не известного туриста, интересовавшегося полузаваленными пещерами. Бред.
Но мысль, как он ни пытался от нее отмахнуться, все точила и точила сознание, упрямо пробивалась сквозь скепсис.
«Может быть, им требуется мое отсутствие? Соглашусь ли я войти в штаб Горбулиса, уеду в Австрию или еще куда подальше — в любом случае не буду бродить вокруг да около Рождественских пещер и расспрашивать местных жителей. Не буду мозолить глаза. Кому?»
— Надо примыкать к сильным! — бубнил хозяин. — К таким, как наш председатель Горбулис. Ты не поверишь, генерал, после прошлогодней президентской кампании я впервые почувствовал себя богатым! Очень богатым. Всем говорю — получил аванс за сценарий. Ерунда. Просто я сразу понял: «голосуй, а то проиграешь» — золотая жила. Восемьсот миллионов! Ух! А что? Лучше пылесосы рекламировать? Эта реклама кой-кого в могилу свела. Помнишь лозунг: «С кем вы, мастера культуры?» Заявляю ответственно — мастера культуры с президентом Франклином!
Минуту спустя Творожников совсем скис и задремал в глубоком кресле, свесив голову на волосатую грудь. Стакан валялся рядом на ковре.
Игорь Васильевич отодвинул угли в камине подальше от решетки, завинтил пробкой бутылку с остатками виски. Постоял в раздумье над хозяином — решал, не уложить ли его на диван. Решил, что и в кресле ему неплохо дремлется. А когда закрывал дверь на веранде, услышал вдогонку злой шепот:
— Чертов солдафон!
Женщина из «Астории»
Поудобнее устроившись в салоне стареньких «жигулей», припаркованных напротив знакомого дома на Широкой улице, Фризе приготовился ждать. Кого ждать? Он и сам не смог бы с уверенностью ответить на этот вопрос. Появления Елены Петровны? Очередного визитера, жаждущего встречи с ней? Ее мужа Жоржика? Да мало ли кого.
Владимир был уверен, что узнает и саму Елену Петровну, и ее супруга. Если родной отец называет взрослого женатого сына Жоржиком, то вольно или невольно настраиваешься на определенный тип человека. Какая-то деталь туалета, манера поведения, выражение лица обязательно подскажут — вот он, нужный тебе Жоржик. Или Эдичка. А может быть, Колюня. Фризе рассчитывал на то, что дом не такой уж и большой и мужчин, которых называют так полуласково, полупрезрительно, проживает в нем немного. Скорее всего, один Жоржик.
Фризе был готов ждать час, два, четыре. Даже сутки. И постарался настроить себя на это долгое ожидание. Но уже минут через десять почувствовал голод. А ждать голодным не умел.
Поэтому он заглянул в кафе, которое приметил, еще выслеживая старика прокурора, выпил залпом две чашки кофе, кстати, очень приличного, и купил три бутерброда и пакетик орехов. Буфетчица, молодая, с красивым полудетским лицом и необъятной грудью, спала на ходу. Ей даже лень было разговаривать, и она молча тыкала пальцем в бутерброд, издавая странный, почти непередаваемый звук: «Эа?» И закатывала глаза. Наверное, звук «Эа» означал — «этот»?