Слово и дело (СИ)

— А, служба, — кивнул он. — Что ж, сочувствую… А знаешь, что тут недавно ваши одного из ваших поймали?
Он коротко хохотнул над своей шуткой, хотя мне она вовсе таковой не казалась. Где-то за месяц до моего приезда в Сумах арестовали одного из следователей КГБ, который опередил своё время и разработал схему, популярную в перестройку и в святые девяностые. Первичную информацию на главного инженера городской ТЭЦ ему принесли оперативники, улов тянул лет на десять строго режима с конфискацией имущества — тот товарищ слегка изменил техпроцесс, а сэкономленный уголь продавал налево, его охотно брали жители многочисленных деревень не только Сумской, но и Харьковской областей. В схеме было задействовано человек десять — водители, экспедиторы, бухгалтерия, технолог, — и они прокололись, когда начали демонстрировать внезапно выросший достаток. Следователь решил саму схему сохранить, но получать за это определенный бакшиш, в противном случае угрожая уголовным делом. Инженер какое-то время платил, но потом его кто-то просветил, что КГБ лезет не по статусу — дело-то должно проходить по линии ОБХСС, — и послал следака по известному адресу. Вот где-то в процессе их разборок — слава богу, не дошло до заказных убийств и прочих примет эпохи перемен — их обоих и повязали, а непроданный уголь вернули государству. Самое обидное, что этот следователь был достаточно крепким профессионалом — двадцать лет в органах, — и числился на хорошем счету. Перед коллегами он чуть не плакал, говорил, мол, бес попутал, но прощать его никто не собирался — время-то сейчас было не перестроечное, а самое что ни есть застойное, когда такие отклонения от курса партии караются строго.
— Да, слышал, — кивнул я. — Насколько знаю, всё по закону. Воровство…
— Воровство воровству рознь, — наставительно сказал Макухин. — Везде воруют, это не победить. Главное, чтобы делу ущерба не было…
— Предлагаете отменить соответствующие статьи Уголовного кодекса? — я усмехнулся, хотя мне не нравилась тема этого разговора.
— Нет, зачем же, — он чуть отвлекся, чтобы снова наполнить свой стакан. — Это очень правильные статьи — хищение социалистической собственности. Но, например, Ващук…
— Кто, простите?
— Ващук, главный инженер, — пояснил Макухин. — Он придумал, как уголь экономить, ваш уже потом влез. Так вот, Ващук начал уголь налево продавать от безысходности. Уменьшить фонды — начальство по головке не погладит, а так все сыты, при деньгах и фонды на месте. Ему бы премию за рацпредложение подкинуть — а его вместо этого в тюрьму. А почему так? Потому что кадры все из Москвы, и начальник ТЭЦ оттуда же, местной специфики не знает. Вот тебя сейчас зачем сюда прислали? Неужто у нас кадров не нашлось нормальных?
Мне совсем перестал нравиться этот разговор. И ведь не пошлешь в открытую этого заведующего отделом науки и учебных заведений, который явно выполнял в обкоме и какие-то недокументированные функции. Я покосился в сторону перекладины буквы «П» и успел заметить, как Чепак отводит взгляд.
«Интересно, он поэтому на пистолете настаивал? Стресс-тест решил устроить — на какой минуте я пристрелю этого обкомовского идиота?», — подумал я.
— Так я местный, — спокойно ответил я. — Тут родился, тут вырос. Это потом до Москвы дошел.
— А… — протянул он. — Ну если так… тогда да, тогда можно… А ты знаешь, Витя, что вот это всё, — он широким жестом обвел стол, — сделано на Украине? И если бы не нужно было отдавать три четверти урожая другим республикам, то так могли бы жить все украинцы?
— Впервые слышу, — покривил я душой.
  
Подобные разговоры, кажется, были распространены в перестройку, но дальнейшее развитие событий показало, что дело вовсе не во внутрисоюзном перераспределении продуктов.
— Да⁈ — деланно удивился Макухин. — А это, Витя, самая настоящая ста-тис-ти-ка! Вернее не бывает! Так что — давай за Украину выпьем? И за женщин!.. ты же знаешь, что у нас… самые лучшие женщины?…
— Знаю, — ответил я. — Знаю, Ваня. Может, тебе хватит? Могу попросить кого-нибудь — тут хлопцы хорошие, до машины доведут и домой в лучшем виде…
— Не надо! — он ткнул в меня пальцем. — Не на-до! Я только… начал… — он резко допил водку, его качнуло, он удержался лишь с моей помощью. — Скучный ты человек, москвич, хоть и местный… Ладно, пойду я.
Он развернулся и пошел куда-то в сторону туалетов. Я облегченно вздохнул — хотя мне и самому было плохо, но и не от спиртного, а по другой причине. Я понятия не имел, прошел я тест от Чепака или нет.
 Глава 3 
 «Рок не может умереть» 
На широком и длинном крыльце концертного зала было пусто. Водители персональных авто сгрудились внизу, на импровизированной стоянке, и обменивались какими-то шоферскими байками — иначе объяснить взрывы ржания, которым они заменяли смех, было невозможно. Я остановился наверху и с наслаждением вдохнул свежий весенний воздух.
«Заукраинский» тост Макухина что-то сдвинул в моей душе и всерьез испортил мне настроение. До него я собирался мужественно достоять до конца этого мероприятия, а уже потом заниматься своими делами. Вместо этого пришлось уже сознательно привлекать внимание сидящего с партийными бонзами Чепака и отпрашиваться с помощью выразительных жестов. К счастью, начальник благосклонно махнул рукой — мол, вали, — и не стал задавать никаких вопросов. К несчастью, мою пантомиму заметили и его немалых чинов соседи, которые тут же начали что-то шептать ему на ухо — видимо, выясняли, кто этот паяц. Впрочем, мне их реакция была безразлична. После общения с Макухиным я вообще впал в уныние и всерьез подумывал сбежать в Москву, чтобы упасть в ноги Денисову — вдруг примет обратно, хотя бы на должность уборщицы.
Основная проблема была в том, что я не знал, что делать. Это в будущем был хорошо понятен смысл лозунга «Слава Украине», под который щирые хохлы убивали наших пацанов и мирных жителей, а что с ним сейчас — я не имел ни малейшего понятия. Память «моего» Орехова помогать отказывалась — в школе он ничего подобного не слышал, а потом был в родном городе слишком редко и короткими наездами, чтобы хорошо знать настроения местных жителей. Одноклассники, с которыми он поддерживал связь, ничем вроде этого не увлекались — ну или хорошо маскировались, зная его место службы. А внешне всё в Сумах выглядело прилично — везде кумачовые флаги и транспаранты с утвержденными лозунгами, памятники Ленину с клумбами, на которых вот-вот зацветут цветы, всеобщий мир и интернационализм. Идти к тому же Чепаку с жалобой на Макухина, который вместо советских тостов пьет за бандеровскую непотребщину, мне не хотелось. Чепак точно знал, что представляет собой этот завотдела науки, и наверняка приложил лапку, чтобы подвести его ко мне. А теперь будет смотреть, как я буду реагировать.
Одним из вариантов был как раз срочный отъезд в Москву, но его я решил приберечь на самый крайний случай. Ещё можно было не делать ничего — сделать вид, что я ничего не заметил или не понял, в общем, изобразить туповатого служаку, которому все эти украины до одного места. В общем-то, так оно и было, но только в том случае, если такой Макухин тут один и является ещё одной местной достопримечательностью в дополнение к диссиденту-идиоту Солдатенко. А вот если национализм в Сумах цветет и пахнет под тонким слоем понаехавших со всей страны «москвичей» — это совсем другое дело. Вся моя сущность требовала вскрыть этот гнойник, даже если меня смоет вылившейся из него сукровицей. Но я понимал, что в одиночку не справлюсь. Если я буду слишком активно нарушать местный покой, то в какой-то далеко не прекрасный момент со мной произойдет несчастный случай на производстве. Ну или инфаркт-инсульт, как с майором Вороновым. Интересно, накопал ли он что-нибудь? И что изъял полковник Чепак из его бумаг, спешно собранных со всего кабинета ещё до похорон?