Лощина (ЛП)

Я бросаю на него взгляд через плечо, жалея, что Крейн не научил меня делать эту штуку «говорить-в-голове». Бром оглядывается по сторонам, на его лице выражение странного удовлетворения, как будто он впервые видит окружающее. Должна признать, он хорошо смотрится на этой лошади, его черные волосы и глаза сочетаются с черной шерстью и глазами лошади, они оба сильные, мускулистые, властные. Он хорошо смотрится здесь, на фоне школы, как будто принадлежит этому месту, может, даже больше, чем я.
— Значит, ты ведьмак, — говорю я ему.
Он встречается со мной взглядом, поднимая брови.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что иначе тебя бы не было в институте.
— Катрина, не приставай к нему, — говорит мама. — Ты же знаешь, что его мама, Эмили, ведьма. Это семейное.
— Я не пристаю, — говорю ей, не в силах скрыть раздражение в своем голосе. — И я знаю, что она ведьма; просто в детстве я была единственной с силой, а у Брома ее никогда не было. Я показывала ему фокусы, а он нет. Мы пытались — помнишь, Бром?
— Я был никчемным, — признается он. — Нарци всегда была волшебной.
У меня сердце трепещет от того, что он назвал меня Нарци. Я давно не слышала этого прозвища.
Мама поворачивается в седле, чтобы пристально посмотреть на меня.
— Ты колдовал с Бромом?
Я вспоминаю слова отца, и мне сразу становится стыдно.
— Да. Прости.
— Не извиняйся, — быстро говорит она. — Я просто… не знала. Ты никогда не проявляла магию рядом со мной, когда был маленькой. Я думала, что, возможно, у тебя ее нет, и она появится через поколение.
Я хочу сказать, что папа велел не показывать магию при ней, но что-то останавливает меня. Думаю, мама не должна знать об этом разговоре. В глазах и голосе отца была мольба.
Будто маме нельзя доверять.
Ей нельзя доверять то, что касалось моей магии.
— Не было ничего особенного, — в конце концов говорю я.
Мгновение она пристально смотрит на меня, пытаясь прочитать мои мысли. Затем оглядывается на ворота, которые возвышаются перед нами.
— Мы все начинаем с малого, — говорит она. — И это увеличивается со временем.
Врата открываются перед нами, и мне интересно, потеряет ли Бром свои воспоминания о прошлом, если он вообще знает про этот побочный эффект школы. Сдавал ли он вообще тесты? Если да, то когда?
Мы проезжаем дальше, давление подскакивает, тело морозит, а затем все спадает, и мы уже на тропе, едем через темный лес.
Я оглядываюсь через плечо на Брома. Он морщится, прижимая одну руку к виску.
— Что это было? — спрашивает он.
— Обереги, — говорю я. — Ты, наверное, почувствовал их, когда въезжал, — я делаю паузу, ожидая, как он скажет, что и этого не помнит. Если только прохождение через обереги не произведет на него противоположного эффекта. — Ты сейчас что-нибудь вспомнил?
Он качает головой.
— Нет.
— Ты помнишь занятие с профессором Крейном? Экскурсию с Сестрой Маргарет?
— Да, — говорит он, хмурясь.
— Он помнит так же, как и я, — объявляю я маме, поворачиваясь лицом вперед. — Как ты это объяснишь?
— Есть много необъяснимого, Кэт, — говорит мама усталым голосом.
Она не может объяснить? Или не хочет?
Когда мы подъезжаем к нашему дому, Бром продолжает ехать дальше, говоря моей маме, что пригласит родителей на ужин. Семья Брома живет на соседней ферме от моего дома по направлению к городу, и я подумываю о том, чтобы поехать с ним, просто чтобы у меня был шанс побыть с ним наедине и задать вопросы, но он уже отъехал. Возможно, ему нужно время, чтобы побыть одному и попытаться понять, что происходит. Я не могу представить, каково это для него. Отчаяние в его голосе, когда он просил Крейна все исправить… разбило мне сердце.
Мы распрягаем лошадей и заходим в дом, где пахнет куриным супом. Мама находит Фамке на кухне и говорит ей приготовить что-нибудь на ужин, раз у нас гости. Фамке выглядела очень удивленной, услышав о возвращении Брома.
— Правда? — шепчет Фамке, пока режет сельдерей, а мама ушла принимать ванну. — Бром действительно вернулся?
 
— Он действительно вернулся, — говорю я ей.
Она щурится на меня сквозь несколько прядей растрепанных седых волос, упавших ей на лоб.
— Ты не выглядишь счастливой, дитя.
Я нацепляю свою лучшую улыбку.
— Я счастлива. Испытываю облегчение.
— Но? — она прижимает нож к сельдерею, но не режет его.
— Но он ничего не помнит, — шепчу я. — Ни почему ушел, ни что произошло, пока его не было. Он даже не знает, как сюда попал. Сестры сказали, что он был дома несколько дней, но болел. Я в это не верю, и Бром тоже. Он говорит, что помнит лишь как проснулся сегодня в кабинете. Вот и все.
Фамке несколько мгновений смотрит мне в глаза.
— Что? — спрашиваю я.
— Они снова говорили о браке? Между тобой и Бромом.
— Да, — решительно говорю я. — Как будто он вообще никуда не уходил. Не пойми меня неправильно, я все еще люблю Брома, как и всегда, но…
— Но теперь ты с профессором.
Я смотрю на нее.
— Откуда ты это знаешь?
— Стены слушают, — говорит Фамке, возобновляя рубку. — Они слушают и наблюдают.
— Ты — это стены?
Она улыбается, но это горькая улыбка.
— Я здесь уже давно, Катрина. Я многое повидала.
Мне всегда нравилась Фамке. Я всегда доверяла ей. Но знала, что она предана моей матери, а не мне. Тем не менее, я должна спросить.
— Что ты видела? — шепчу я.
Фамке переводит взгляд на пустой дверной проем, затем снова на меня. Выражение ее лица становится печальным.
— Твой отец хотел для тебя самого лучшего. Ты знаешь это, не так ли?
Я киваю.
— Знаю.
— Но не того же, что и твоя мама. Он не хотел, чтобы ты выходила замуж за Брома.
Я потрясенно моргаю, глядя на нее.
— Что ты имеешь в виду?
Конечно, он хотел. Они только об этом и говорили. Что он моя судьба, что Бром был бы идеальным мужем, и у нас будут идеальные дети, и мы никогда ни в чем не нуждались бы.
— Он не хотел, чтобы ты выходила замуж за Брома, потому что твоя мама этого желала. И родители Брома, — она делает паузу, нарезая сельдерей. — И Сестры. А вас с Бромом не спрашивали.
— Он хотел, чтобы я сама решила, — размышляю я.
Она поджимает губы, наклоняя голову.
— Да…
— И?
— Чего он на самом деле хотел, так это чтобы ты покинула Сонную Лощину.
Я качаю головой. Нет. Это противоречит всему, во что я верила, всему, что я слышала.
— Нет, — говорю я ей. — Перед смертью он сказал, чтобы я присмотрела за мамой.
Ее взгляд тверд.
— Ты уверена? — она наклоняется ближе. — Я приехала сюда, чтобы работать на твоего отца, Кэт. Он нанял меня, дал шанс, когда я потеряла мужа и у меня не осталось никого, никаких перспектив. Я любила его как сына. Моя преданность после его кончины принадлежит тебе, а не твоей матери.
— Ладно, — говорю я тихим голосом, не ожидая услышать это.
— В этом мире очень мало людей, которым ты можешь доверять, — говорит она. — Твой отец был одним из них. А мать — нет.
Горькая информация, но не удивительная. Ни капельки.
— Что она делает с моими тетушками в полнолуние? — шепчу я.
Она слабо улыбается мне, смахивая волосы взмахом руки.
— Я не ведьма, поэтому не могу сказать. Но я знаю одно. Твоя мать отнимает. Она отняла у твоего отца, отнимет и у тебя. И когда она ходит в школу в полнолуния, отдает.
Затем она поворачивается ко мне спиной и принимается за морковь.
— Теперь, пожалуйста, не отвлекай, мне нужно приготовить блюда для неожиданных гостей.
— Конечно, — тихо говорю я, обдумывая все, что она мне сказала. Я медленно ухожу, чувствуя себя ошеломленной, и иду в спальню, закрываю за собой дверь и сажусь на кровать.
Мой отец был единственным, кто заботился обо мне, единственным, кто давал, а не брал. Он любил меня, любил настолько, что был согласен на мой отъезд из Сонной Лощины.
Почему он умер?