Приемные дети войны

В страхе он отшатнулся, руками прикрыл лицо. Но старшая надзирательница отвела его руки мохнатыми лапками с острыми коготками. И мигом рассосался туман, стало видно далеко окрест. И он увидел… Он увидел свою маму…
— Мама! — закричал мальчик. — Не иди сюда! Здесь враги!
Но мама не слышала его предупреждений. Шла… шла к нему по снегу, с трудом переставляя ноги.
— Сыночек! Мой миленький! Как долго я тебе искала!
Он понял, что не кричит, а всего лишь издает невнятные горловые звуки. И еще понял: если маму не остановить, она тоже попадет в лапы ауфзеерки Бинц.
И тогда, сам не зная как, по какому-то волшебной силы желанию, Вася вырастил незримую стену, прозрачную и непреодолимую. Между мамой и собой.
— Мама! Тебе сюда нельзя!
  
Часть шестая
 
1
Коля сидел на берегу ручья, в тени разросшегося кустарника. В его руках — удочка. Смастеренный из гусиного пера поплавок снуло покачивался на воде.
Ветви за спиной шелохнулись.
Паренек оглянулся и увидел лучащееся довольством лицо Никиты. Тот протиснул свое жилистое тело сквозь кусты и разместился рядом. Ни слова не говоря, стянул сапоги, опустил ступни в воду.
— Благодать-то какая!
— О красотах природы позже. Что с мостом?
— Вернулись.
— Я вижу, что вернулись.
— Быть теперь моей свадьбе.
— Что? — огорошенно спросил Коля. — При чем тут твоя свадьба? Меня интересует, как прошла операция, взорвали ли мост?
— Операция прошла. Я самолично подпалил бикфордов шнур. А свадьба предстоит.
— Если невеста даст согласие, — фыркнул Коля.
— Она согласие даст.
— Прежде сделай предложение.
— Предложение сделает за меня Анатолий Петрович. Я стесняюсь.
— Во-во! Ты стесняешься, слова разумного не говоришь, а весь отряд посмеивается, Полину заставляет краснеть.
— Она и без того "красна девица".
— Помолчи, баламут! Тебя за глаза кличут "партизанский Ромео", а ее — "партизанская Джульетта". Приятно это, да?
— Тебе-то, пацан, какое дело?
— Мое дело — сторона. Но обидно за Полину.
— Пусть Полина самостоятельно за себя обижается. Нашелся защитник! Я теперь, как вернулся с моста, выгляжу чисто "жених женихом" — так сказал Анатолий Петрович. Значитца, и свадьба теперь недалека. Вызовет он Полину к себе, скажет: так, мать, и так, хватит крутить хвостом, пора идти за Никитку.
— А ты, конечно, рад стараться, — усмехнулся Коля. — А не кажется ли тебе, балабол, что над тобой просто немного подшучивают?
— С какого резона?
— А с такого! Уж такой ты человек.
— Какой — такой?
— Не совсем обыкновенный. С малой придурью. Быть рядом с тобой и не подшучивать — просто не получается.
— Сам дурак! — беззлобно бросил Никита. Ему импонировало, что он не совсем похож на других. А что до "придури", так в ней тоже нет ничего худого. Это вроде родимого пятна — его отличие.
— Я дурак, ты с придурью, — засмеялся Коля. — Отличная компания!
— Но у тебя преимущество.
— Да?
— Ты стихи пишешь. Напиши обо мне, я Полине подарю. Будет свадебный подарок. Замуж пойдет, так сказать, за заслуженного…
— В стихах воспетого, — подхватил Коля.
— Воспетого… — радостно повторил Никита. — Напишешь?
— Война! Музы замолкают, когда говорят пушки.
— Э! Не ерунди! Мне не музы нужны, а стихи.
— Подари ей цветы.
— Что ты понимаешь? Цветы под ногами растут. А стихи…
— Ладно, будут тебе стихи. Только… Только под стать твоему характеру.
— С придурью?
— С придурью…
И стихи появились в "Боевом листке".
 
 
Никитка — парень из деревни.
 
Он — конюх, хлебороб, печник.
 
Характер у него не вредный.
 
Он драться, право, не привык.
 
 
 
Война! Она столкнула рати.
 
А он, Никитка, в дни войны
 
Лежал пластом, лежал в кровати —
 
Ильюше Муромцу сродни.
 
 
 
Забыты раны. И с перины
 
Никитка встал на вражью рать.
 
И начал — богатырь былинный! —
 
Врагов в могилу загонять.
 
 
 
Он бился, коль его взбесили,
 
Среди лесов, среди полей.
 
Спасал он честь родной России,
 
Великой матери своей.
 
 
 
Он дрался яро, дрался с пылом —
 
Живой, хотя сто раз убит.
 
И сердце, как от века было,
 
Никитке заменяло щит.
 
 
 
России дивные просторы
 
Всегда прельщали жадный глаз.
 
И наступали вражьи своры.
 
И покорить стремились нас.
 
 
 
Шли на рысях — легко и лихо.
 
Казалось, нет врагов страшней.
 
Но порождало вражье иго
 
Не страх слепой — богатырей!
 
 
 
Они до неба вырастали,
 
Уничтожали смертью смерть.
 
И погибали вражьи стаи.
 
Так было, есть и будет впредь!
 
 
2
Новый замполит командира дивизиона Захаров, присланный заменить арестованного в Славянске, на собственной квартире, капитана Вербовского, нервно ходил по комнате, взад-вперед у окна, выходящего на деревенский двор. Руки его, закинутые за спину, были плотно скреплены в замке. Папироса в углу рта давно погасла, но офицер этого не замечал.
 
Володя Гарновский с виноватым видом следил за командиром. Он ощущал в коленках мелкую дрожь, как в былые времена, когда ему перепадало от отчима. И чувствовал себя напроказничавшим ребенком, хотя ничего непотребного не натворил.
— Надо ехать, а ты упрямишься, — недовольно говорил капитан Захаров. — Подумай — суворовское! Офицером станешь.
— Сначала война! — буркнул Володя.
— Мы и без тебя кончим войну!
— Со мною быстрее!
— Он еще шутит, — проворчал капитан Захаров, подпалил зажигалкой папиросу и испытующе уставился на парнишку. — А мне не до шуток.
— Война, — Володя попробовал попасть в тон.
— Да, не война, сынок, а Особый отдел! Наведывался тут особист, все о тебе выспрашивал.
— Из-за Бориса Симоновича?
— Из-за него. Что он говорил, какие указания давал тебе?
— А ничего он мне не говорил!
— Это я и сказал особисту.
— Поверил?
— Он из моих старых знакомцев. Вместе из окружения выходили в сорок первом.
— Понятно.
— Сделал вид, что поверил. И ты поверь, он сам порекомендовал отправить тебя в суворовское, от греха подальше. А то вместо него пришлют другого, и начнет копать…
— Товарищ капитан! На войне как на войне! Иди знай, доживешь ли до другого. А там, в суворовском, заполняй анкету: папа, мама, под чьим началом служил? И… сами понимаете…
— Может, ты и прав. Иногда лучше пересидеть под бомбами.
— Разрешите идти?
— Подожди! Никому ни слова о нашем разговоре.
— Не маленький.
— Оно и видно, старше своих лет стал, поди, — капитан Захаров загасил папиросу в пепельнице и потянулся к пачке "Беломорканала" за следующей. Но ухватиться пришлось за трубку полевого телефона — зуммер прожужжал совсем некстати.
— Слушаю!
Внезапно голос капитана приобрел какое-то новое звучание. Как показалось Володе, в какой-то степени радостное.
"Чему радоваться? Одних убили, других неизвестно за что — в тюрьму".