Рябиновая невеста
− Недалеко отсюда, у Гремучего камня. Было похоже, что ты со скалы упал и головой ударился. Мы думали, ты умер, и Торвальд хотел тебя в болото сбросить. Скажи спасибо, что я не позволила.
− Ждёшь благодарности? — голос Бьорна стал ниже.
Олинн глянула через плечо и усмехнулась.
− Да уж какой благодарностью можно разжиться у монаха! Отпущением грехов, или как там вы это называете?
− И то правда, в награду у меня ничего с собой нет, или…− Бьорн прищурился. − А при мне ничего не было? Как ты вообще поняла, что я монах?
− Э−э−м… Был мешочек для сбора милостыни, и в нём три медяка. Да вон он лежит у печи, − махнула Олинн, отвернулась и загремела котелками. — Всё в целости. И на тебе была ряса, очень старая и ветхая, и ещё эти шрамы по всему телу… Торвальд сказал, что монахи так себя хлещут — усмиряют плоть.
− Хм… Но если я монах, то где же мой хольмгрег? — спросил Бьорн, и у Олинн даже мурашки по спине побежали.
Ну вот и началось! Эх, лягушка она глупая! Надо было его назад повесить ему на шею! Что же она его в горшок-то сунула! А теперь он точно догадается! Ох, догадается!
Она вдохнула и, нарочито громко двигая котелки, ответила, стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал:
− Хольмгрег? Не знаю… Не видела я его. Может, за кусты зацепился, пока ты падал? А может, и не было его. Разве он у всех монахов должен быть? Я в монахах не разбираюсь.
−Э−м−м. Ну да… Может, и не было. Расскажи об этом месте, − произнёс Бьорн, резко оборвав разговор и не став дальше выпытывать у неё подробности.
И не просто попросил, а будто распорядился. Он вообще говорил отрывисто, точно приказывал ей, как служанке.
− Что рассказать? — Олинн снова оглянулась через плечо.
− Что тут у вас в Олруде? Жить-то можно? Может, я тут и останусь…
− Останешься? — Она удивилась, и даже обернулась, глядя на Бьорна и вытирая руки куском полотна. — Зачем?
− А куда мне идти? — спросил он, скользнул по Олинн тяжёлым взглядом и будто усмехнулся. — Я ведь не помню ничего.
− Ну… я не знаю, − ответила Олинн растерянно.
— Вот и я не знаю… Но ты же не бросишь меня тут, раз уж спасла? — и в этом вопросе ей почудился какой-то странный намёк или, может быть, снова насмешка?
− Не брошу… наверное, − ответила она, пожав плечом.
И подумала, а правда, куда же ему теперь податься? Ведь он даже имени своего не знает! А если он не помнит, кто он и откуда, если не знает этих болот, куда ему пойти? На юг? Пойдёт сам на юг, заблудится и утонет. А через Перешеек ему нельзя, хирдманы отца его поймают и убьют. Но привести его в Олруд? Торвальд сказал, отец его повесит. А после сегодняшнего утра, когда мрачная Гутхильда устроила ей осмотр всех кладовых, нетрудно догадаться, что вести с Перешейка плохие, и понятно, что отец вряд ли приедет в благожелательном настроении. А когда он зол, то скор на расправу. Никого не пожалеет, даже родных. И ей кнута достанется за такое. И если узнает, что Бьорн монах, то враз прикажет его повесить, а то ещё и не сразу повесит, а бросит на потеху своим хирдманам. Посадят его на цепь, как собаку, и будут избивать каждый день да драться ним, пока не убьют совсем.
Олинн вспомнила, как в прошлый раз люди отца притащили пленников. Тех, что покрепче, угнали на самый север, на продажу в рабство. На кораблях всегда нужны гребцы. А одного, особо строптивого, оставили. Отец даже денег своих за него не пожалел — выкупил, а потом на цепь посадил, в назидание остальным. Так он и сидел на площади на потеху всем желающим. Но больше недели не протянул.
И она не желала никому такой судьбы.
Может, Бьорна в помощь кузнецу отправить? Пусть поживёт у Ликора, поможет ему в кузнице. Сейчас в Олруде много дел, а такой сильный помощник будет как нельзя кстати. А легенду ему она какую−нибудь придумает. Вот только Торвальд может проболтаться…
Олинн налила отвар, подошла осторожно, держа одну руку ближе к поясу, на котором прятался маленький кинжал, и протянула кружку. Но Бьорн в этот раз не схватил её за запястье, как она ожидала, а только посмотрел, как она держится за кинжал, и спросил, беря кружку:
− Чем ты вчера меня опоила?
− Опоила? — опасливо спросила Олинн и сделала шаг назад. — Ничем. Сон−травы тебе добавила, чтобы ты в лихорадке не метался, а спал.
− Крепко же я спал, − усмехнулся он криво, одним уголком губ, так, чтобы не тревожить раненую щёку. — А сейчас тоже подмешала?
Он впился в неё взглядом, этой колдовской светлой зеленью из-под чёрных бровей, так, что у Олинн сердце в пятки ушло. И она не смогла соврать.
− Немного… Меньше, чем вчера, − пробормотала она, отступая. — Чтобы быстрее всё заживало. Во сне всё быстрее проходит.
− Ладно, ладно! Не бойся. Я тебя не трону. Лин−н−на, − он отпил из кружки, продолжая рассматривать её исподлобья.
− А я тебя и не боюсь, − ответила она, собрав в кулак всю свою храбрость.
На это Бьорн лишь прищурился, и произнёс спокойно:
− Расскажи мне про Олруд, про то, кто здесь живёт. Что это вообще за место?
Она отошла к очагу, опустилась на лавку, на всякий случай поближе к кочерге, и подумала, что вот это уж точно глупо, рассказывать ему о жизни в Олруде. Не настолько он болен, чтобы она его развлекала, но… Она представила, как это − ничего о себе не помнить? И то самое сочувствие, которое так мешало ей жить, и в этот раз сыграло с ней злую шутку, заставив уступить его просьбе.
Олинн начала свой рассказ неспешно, но потом увлеклась и не заметила, как долго говорила. Бьорн иногда задавал вопросы и даже отвар её допил, и, надеясь, что он скоро уснёт, она продолжала говорить обо всём подряд. Попутно разожгла очаг, разогрела еду и налила ему похлёбки. Он съел всё и даже скупо поблагодарил. А когда Олинн посмотрела в окно, то там была уже полная темнота.
− Ох, я тут с тобой заболталась! А мне в замок пора, − всплеснула она руками, спохватившись.
− В замок? — спросил Бьорн с сомнением. — Ночью? Ты что, хочешь упасть с лошади и утонуть в болоте? Оставайся до утра. Места здесь хватит.
От этого внезапного предложения Олинн смутилась и почувствовала, как даже уши у неё покраснели.
Пока Бьорн был в беспамятстве, оставаться с ним в избушке ей казалось совершенно нормальным. Но теперь, когда он пришёл в себя, это выглядело совсем иначе. Она незамужняя девица, а он всё-таки мужчина. И не всё-таки, а самый что ни на есть, пусть и больной. Да и не такой уж и больной, вполне себе в сознании. И если бы он выглядел как−то… иначе…
Именно то, как он выглядел, смущало Олинн и пугало больше всего. Его огромные руки, и этот взгляд, и воспоминания о том поцелуе, которым он прижался к её ладони прошлой ночью. Пожалуй, даже именно этот поцелуй, ощущение его губ на коже, тот жар в крови, и то женское имя, которое он произносил с такой тоской, заставляли Олинн смущаться. То, что он шептал вчера, приняв её за какую-то другую женщину, почему−то не отпускало, заставляло воспоминания возвращать те ощущения и будоражило кровь. Никогда она не слышала от мужчин такой страсти в голосе, такого исступления. И сейчас, даже в этих коротких штанах, босиком и в свалявшемся кожушке, Бьорн всё равно выглядел очень… опасным? Да… Было в его взгляде что-то, пугавшее Олинн до дрожи в пальцах. Но было и ещё что-то, не дававшее просто так встать и уйти.
И внутри, словно огромный вихрь, кружились обрывки предчувствий. Мелькали, словно тени, заставляя прислушиваться и смотреть на этого косматого незнакомца, разглядывать его исподтишка и пытаться понять, что же ей хочет сказать Великая Эль? Зачем он здесь? И кто он? Зачем судьба свела её с ним?
Но, как Олинн ни старалась, она не могла удержать ни одно из этих предчувствий, и не могла понять, в чём же кроется опасность.
− Упасть с лошади? Скажешь тоже! С чего бы мне падать с лошади? — ответила она с вызовом, пряча за насмешкой всё своё смущение и страх. — Я эти болота знаю, как свои пять пальцев!