Индустриализация (СИ)
Осени, бушующей в саду.
Бродит лошадь белая, ступает
Тяжело и мерно как во сне.
Яблони холодными стопами
Медленно проходят при луне.
Ночь полна несметных темных звуков.
Дивные в душе кипят слова.
Песенку полночную отгукав,
На кривой сосне сидит сова.
А недавно журавли трубили,
Кленов медь стекала горяча.
Дальние гудят автомобили.
Спит звезда на острие луча.
Ожиданье радости и встречи,
Млечный путь – седая полоса,
И на сотни верст гудят, как печи,
Темные башкирские леса.
И тогда – мы русые, большие –
Буйной ночью молчаливо шли
По великой, по суровой шири
Ветром околдованной земли.
По дороге холодно и сыро,
Жесткий шум ветвей со всех сторон,
Вековечное величье мира,
Над землей встающий Орион.
Но пока поэт с прозаиком под кумыс спорили о мироздании и походах Александра Македонского, а также слушали Отто Юльевича Шмидта, заехавшего к ним и «рассказавшего о происхождении Вселенной» - в столицах продолжалась, как ее назвал Павленко, «литературная война»…
Писатель
Илья Эренбург был человеком чрезвычайно наблюдательным и очень точным в формулировках. О нашем герое он написал однажды так: «Фадеев был смелым, но дисциплинированным солдатом, он никогда не забывал о прерогативах главнокомандующего».
Чем больше я изучаю биографию Фадеева, тем больше убеждаюсь в правильности этого суждения. Указанная Эренбургом характеристика была одной из самых важных, если не определяющей у моего героя. С малых лет и до финального выстрела он прежде всего был солдатом партии. Сначала солдатом, поставленным на пост, а уже потом - писателем, мыслителем, любовником и т.п.
Это его качество очень ярко проявилось в период роспуска РАППа. Внезапное, как гром среди ясного неба, решение ЦК, которого ничто не предвещало и о котором даже в «Правде» не догадывались (вспомните историю со статьей Луговского) – поразило всех.
Практически все лидеры РАПП восприняли его чрезвычайно болезненно. Не как предательство, конечно, но практически как удар в спину.
Все – кроме Фадеева.
Даже пламенный коммунист Ставский заявил в мае на заседании фракции бюро правления РАПП, что решение партии «не содействовало оздоровлению обстановки». А на вопрос Фадеева, в чем, по его мнению, заключается нездоровая обстановка, Ставский взорвался: «Я считаю нездоровым, когда зачеркивают целиком весь прошлый опыт РАПП, когда угробили РАПП!».
Свое же выступление Фадеев начал фразой, снимающей все вопросы: «Резолюция исключительно проста, гениально проста, как подавляющее число решений ЦК партии, и не нуждается ни в каком истолковании».
«Что вы все расшумелись-то? – как-бы искренне удивлялся он. – Партия сказала – надо, значит надо. Что тут обсуждать-то?».
Свою позицию он однажды между делом и буквально парой фраз разъяснил в письме Горькому:
«Леопольд, Луговской и я живем очень дружно и все очень много работаем. Настроение у нас довольно бодрое.
Из Москвы идут всяческие кислые известия о литературных делах, но, должно быть, это неизбежно на первых порах, а в конечном счете все будет к лучшему.
Сейчас, когда видишь, что не только у нас, но и в других областях искусства и в научных областях происходит такая же реорганизация более или менее замкнутых коммунистических организаций в более широкие, с вовлечением широких советских кадров, — начинаешь понимать политический коренной смысл всего этого и ужасно делается обидно, что в своей литературной области мы не нашли в себе достаточно ума и понимания, чтобы самим начать этот поворот и возглавить его: все проходило бы с меньшими накладными расходами.
Очень огорчило меня то, что Вы не имели возможности ни в Сорренто, ни тем более здесь работать дальше над «Климом Самгиным».
Однако очень быстро стало понятно, что скандальная писательская братия даже не собирается забывать обиду и следовать мудрым партийным указаниям. Читая переписку, очень быстро замечаешь, как в Фадееве накапливается раздражение и растет, я бы даже сказал, какая-то злоба на недавних соратников.
25 августа: «Возмутительно обстоят литературные дела. Возмутительно не то, что оргкомитет ничего не делает, программы работы не дает, погряз в дрязгах и сплетнях и все еще живет на «проработке» (отвратительное к идейной борьбе) бывшей РАПП, — это вещь вполне ожиданная и «естественная», — возмутительно поведение многих бывших рапповцев, моих единомышленников». Из этого круга надо исключить большинство литераторов, занятых в области самого художественного слова, ибо поэты, драматурги и прозаики (Шолохов, Ли- бединский, Афиногенов, Луговской, Колосов, Чумандрин, Караваева и т. д. и т. п.) занимаются именно тем, чем они заниматься должны. Но весь критический и организаторский фланг (из которого я в данном контексте исключаю Авербаха, ибо его положение особое) ведет себя возмутительно— критики ведут себя как обыватели и литературные банкроты».
18 сентября: «Письмо я Ваше получил и очень благодарен. «Злая муха», укусившая меня, это — беспокоящее ощущение и понимание того, что в нашей так называемой литературной общественности есть некоторое недомогание, объясняемое отсутствием руководства. В этом, мне кажется, большая доля вины лежит на людях, которых партия — не по месту, на которое они были поставлены и с которого сейчас удалены, а по существу —для этой цели воспитывала. И то, что, уйдя с этого места, они как-то перестали болеть за литературное дело и стараться направлять его, меня искрение огорчает. А так как я никогда не в состоянии был освободиться от чувства своей внутренней ответственности за дело, в котором приходится работать, то я невольно подумываю о других людях, которых наша жизнь выдвигает в литературу довольно щедро и которые могли бы работать лучше, чем отпадающие. Воспоминание же о том, что отпадающие очень многое и с хорошими лицами в свое время обещали и декларировали, а потом об этом забывают, действует на меня, как красная тряпка на быка».
А потом… Потом состоялось второе по важности литературное событие 1932 года – встреча Сталина с людьми с хорошими лицами. Извините – с писателями.
Читатель
Когда я учился в школе во времена т.н. «застоя», наша учительница литературы часто цитировала фразу Маяковского «я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», но никогда не читала все стихотворение целиком.
Потом я вырос, занялся заделкой лакун в своем образовании и понял – почему.
Эта фраза – вот из этого стихотворения:
Я хочу,
чтоб к штыку
приравняли перо.
С чугуном чтоб
и с выделкой стали
о работе стихов,
от Политбюро,
чтобы делал
доклады Сталин.
Знаете, что самое смешное? Он бы такой доклад сделал. Легко, и с полпинка. Можно даже без подготовки.
Углубившись в документы тех лет, понимаешь, что Сталин читал невероятно много. Не вру, полное впечатление – он читал вообще всю современную литературу, которая выходила, включая совсем уже лютую белиберду.
Более того – в письмах к Горькому он страницами обосновывал, почему лютая белиберда является лютой белибердой:
«Пьесу Спиридонова «26 коммунаров» читал. Пьеса, по-моему, слабая. Это – рассказ, порой неряшливый рассказ, о событиях громадной важности, внутренняя связь которых не понята автором».
И дальше – реально страницами! – о логических провалах, исторических ляпах автора, о том, что фигура Петрова вышла хорошо, а фигуры Сандро и Макдонеля – всего лишь недурно. И все это – чтобы резюмировать: