Измена. Второй шанс на любовь (СИ)

– О вымогательстве? О нападении??? – эхом повторяю я, не веря своим ушам, и почему-то глупо улыбаюсь.
– Ты ему чуть ухо не откусила. Он прошел медицинское освидетельствование и зафиксировал травму.
Я смотрю на Никиту во все глаза и не знаю, что сказать. Очередной шок. Я думала, что количество шокирующих обстоятельств, падающих на мою бедную голову, вчера превысило лимит, и они закончились. Но нет, оказывается, с меня еще недостаточно потрясений.
– Было такое? Ты кусала его ухо? Да очнись ты! – кричит Никита и бьет кулаком по столу.
– Да!!! – кричу я и тоже бью кулаком по столу. – Да, да и да! Это была защита, самооборона! Если бы я не укусила его за ухо, он бы меня изнасиловал!
– Так кто на кого напал на самом деле? – растерянно спрашивает Никита. – Не понимаю, зачем ты Ольховскому понадобилась? Да еще и беременная? Да в его постель очередь из актрис всех мастей…
– Во-первых, он не знал, что я беременная. А когда узнал, то этот факт не остановил его. А во-вторых, Никита, ты что – действительно мне не веришь? Ты веришь Ольховскому?
– Я не знаю, – разводит руками Никита. – Я не могу поверить, что Ольховский мог так поступить. Он же знал, что мы встречаемся, что ты – моя женщина.
Кофе с шипением выливается из джезвы и заливает всю плиту. Я срываюсь со стула, хватаю турку и выключаю конфорку. С грохотом кидаю турку в мойку и поворачиваюсь к Никите.
– Вот именно, что он знал! И несмотря на это, так поступил. Ему море по колено. Он считает, что может брать все, что захочет, любую вещь, любую женщину, даже без ее согласия. Никита, а теперь скажи мне, что я должна была сделать? Уступить ему? Не сопротивляться? Я не должна была идти в полицию и писать на него заявление? Я должна была молча схавать этот инцидент и как ни в чем не бывало продолжать сниматься, встречаться с ним на студии, здороваться и улыбаться?
Никита отводит глаза и с сомнением качает головой. В кухне повисает гробовая тишина.
– Что ты молчишь? Ну скажи хоть что-нибудь! – не выдерживаю этого молчания и срываюсь на крик. – Что ты своей башкой трясешь? Что глаза отводишь? Тебя когда-нибудь пытались изнасиловать?
– Катя, послушай меня, – наконец, тихо произносит Никита. – Сейчас мы поедем в полицию, и ты заберешь заявление, а иначе…
– Нет! – перебиваю я его, даже не дослушав.
– … а иначе он тебя сгноит и засудит не только за ухо, а и за то, чего не было. Понимаешь?
– Я все понимаю. А еще я понимаю, что ты сейчас вместо того, чтобы защищать меня, свою женщину, принимаешь сторону этого зажравшегося, похотливого ублюдка! Тебе не стыдно??? – мой голос предательски дрожит, и я срываюсь на слезы. – Ты же обещал меня защищать от Ольховского, если дело примет серьезный оборот. А оно как раз принимает более чем серьезный оборот.
– Кать, успокойся, – окончательно теряется Никита. – Я как раз тебя защищаю.
Встает, подходит ко мне и пробует обнять. Я в бешенстве отталкиваю от себя его руки. Ищу бумажные салфетки и вытираю льющиеся из глаз слезы.
– Твою женщину чуть не изнасиловал другой мужик, а ты вместо того, чтобы ему морду набить или как минимум поддержать меня, прогибаешься перед ним! Конечно, он же дядя с большими деньгами – ему можно все!?
Никита силой сгребает меня в охапку и крепко прижимает к себе.
– Успокойся!
– Не трогай меня! Я думала, что ты мужик, а ты сопля, овца, трус… – пытаюсь вырваться из объятий.
– Катенька, послушай меня, лучше будет, если вы с ним договоритесь по-хорошему. Ты заберёшь заявление, и он заберет. Зачем тебе война? Тебе в нее не выиграть. У него армия адвокатов, деньги…
– Ну надо же! – восклицаю я и истерически хохочу. – Всё, как следователь Авдеев говорил, слово в слово! Да ты знаешь, что, согласившись забрать заявление под давлением, я автоматически стану лгуньей? А за ложный донос я могу получить реальный срок?
– Не преувеличивай, – возражает Никита. – Лучше это остановить сейчас, на корню. Потом, если машина запустится, ее уже будет не остановить.
– А мне все равно! Я уже безработная! Самое страшное – когда на тебя, беременную, нападает здоровенный мужик – позади! Но тебе, Никита, этого не понять. Погоди, – вдруг доходит до меня, – так это он тебя ко мне послал, или его адвокат? Надавить на меня, чтобы я заявление забрала?
 
Я с силой отталкиваю от себя Никиту
– Предатель! – цежу сквозь зубы.
– Я не предатель. Я просто хочу все урегулировать, – мрачно объясняет Никита, сразу меняясь в лице, и вытирает ладонью выступивший на лбу пот. – Это в твоих же интересах. Если ты сейчас поступишь правильно, то, возможно, тебя и с роли не снимут. Катя, подумай…
– Я уже подумала и поступила правильно – так и передай своему хозяину.
– Катя, не надо так. Иногда в жизни все несправедливо. И от этого очень больно. Поэтому нужно идти на компромиссы.
– Нет, Никита. Довольно компромиссов. С меня довольно! Я только и делаю, что всю жизнь иду на компромиссы! Моя профессия – это один сплошной нескончаемый компромисс! Хватит с меня! Я устала! Прочь компромиссы!
Никита снова решительно подходит ко мне, крепко обнимает и гладит по голове.
– Ладно, Кать, ты права, извини. Прости меня. Я на твоей стороне, что бы не случилось. Не сомневайся и не переживай.
Я тоже крепко его обнимаю и обессиленно прижимаюсь мокрым от слез лицом к его груди в полурастегнутой голубой рубашке.
– Катюнечка, мне сейчас надо уехать, – шепчет он мне в ухо и нежно целует в шею. – Я постараюсь все решить. Вечером к ужину приеду. Проводи меня?
Никита отпускает меня и идет в прихожую. Я молча следую за ним. Надевает пиджак и ботинки и тут же брезгливо сбрасывает ботинок с правой ноги.
– Что за черт?! Почему у меня мокрый ботинок?
С недоумением поднимает ботинок с пола, осматривает и принюхивается. Затем с каменным лицом поворачивается ко мне. И я уже знаю, что он сейчас скажет.
– Кажется, твой кот нассал в мой ботинок. Сволочь.
Я беспомощно развожу руками и одновременно пожимаю плечами. Что тут скажешь? Мой кот – самостоятельная личность, имеет свои кошачьи принципиальные взгляды на мужчин, и ему виднее, когда и кому гадить в обувь.
Никита в бешенстве уходит от меня в одном ботинке, а мы с Феликсом идем завтракать.
Отмываю турку и снова варю кофе, делаю омлет из трех яиц с ветчиной и сыром. Несмотря на неприятные известия, которые мне принес Никита, мой зверский аппетит ни капли не пострадал. Стараюсь отключить голову и не думать ни о чем плохом. Сейчас самое важное – мое психическое и физическое здоровье. С удовольствием съедаю омлет, делаю еще горячий бутерброд и выпиваю две чашки кофе.
После завтрака я, наконец, добираюсь до телефона, снимаю с зарядки и… боюсь включать. Решаю сначала еще чуть-чуть успокоиться и набираю ванну с ароматной пеной. Зажигаю свечи, погружаюсь в теплую воду. Собираюсь с духом и включаю телефон. На экран тут же обрушивается шквал непринятых вызовов и эсэмэсок. Все те же персонажи, что и вчера. Первой перезваниваю Лариске.
– Лебедева, это ты? Ты жива? – кричит Лара в трубку.
– Да жива я, жива. Привет, Ларик.
– Катька, ты меня в могилу сведешь! Вчера бесследно пропала, мы тебя обыскались, а сегодня такие слухи по киностудии ходят – лучше застрелиться, чем поверить в такое!
– Какие слухи?
– А вот не скажу! Пошли со мной обедать в ресторан, там все и узнаешь.
– Шантажистка.
– Да, я такая. А что мне остается? У меня сегодня в кои-то веки выходной. И вообще, Лебедева, из-за тебя съемки приостановили.
– Серьезно??? – поражаюсь я. – Из-за меня?
– Из-за тебя! Ты где сейчас?
– В ванной плаваю.
– Давай, живо вылезай и приезжай в наш любимый японский ресто на Арбате. Жду тебя через час, – деловым тоном командует Лара и отключается.
Я с сожалением вылезаю из ванной, привожу себя в порядок и еду на Арбат. После моего позднего завтрака прошло часа два, а я уже снова дико голодная.
Захожу в ресторан и ищу глазами Лару. Она уже сидит за нашим столиком у окна и призывно машет мне рукой. Подхожу к ней.