Поцелуй смерти

Но не успеваю я это сделать, как дверь распахивается.
– Хейзел! – резким шепотом восклицает Киприан. – Входи.
Я колеблюсь, все еще стоя в полусогнутом состоянии и пытаясь придумать причину для отказа. Выпрямляясь, я собираюсь что-нибудь сказать, но останавливаюсь, как только мой взгляд падает на его обнаженную грудь.
– Что случилось? – ахая, спрашиваю я.
– Не здесь, пожалуйста, – отвечает он; его глаза устремляются в сторону лестницы, а затем он отступает назад, хватает меня за руку и затаскивает в комнату, быстро закрывая за собой дверь.
– Кто это сделал?
Он издает резкий смешок, который тут же переходит в кашель.
– Я сделал это, – отвечает он, как только перестает кашлять; протиснувшись мимо меня, он распахивает шкаф и вытаскивает чистую рубашку.
Я не могу оторвать взгляд от кровоподтеков и громадных синяков, которые покрывают весь его торс. Если бы я плохо его знала, то, клянусь, подумала бы, что на днях его избили до полусмерти.
– Скажи мне честно. Что случилось?
Киприан вздыхает; на секунду он, кажется, напрягается и расправляет плечи, но затем просто опускает голову, словно в знак поражения, и медленно поворачивается посмотреть на меня. Наши взгляды встречаются, и на мгновение я вижу в его глазах такой же бездонный океан печали, в каком так долго утопаю сама.
– Я ввязался в драку, вот и все. Ничего нового.
– Но кто мог сделать с тобой такое?
– Послушай, я не лгал, когда сказал, что сделал это сам, – отвечает Киприан. – Я сам затеял драку. Я хотел подраться. Я хотел ощутить боль.
Я моргаю, глядя на него. Конечно, в том, что он ввязывается в драки, нет ничего нового, но я никогда не видела его таким.
Насколько я знаю, Киприан не проигрывает в драках.
– Почему?
Он отводит взгляд и разворачивается обратно к шкафу.
– Потому что, – начинает он, – потому что я заслуживаю этого. Я заслуживаю почувствовать то, через что моя семья заставила тебя пройти. То, от чего мне не хватило мужества защитить тебя.
Я с трудом верю своим ушам. Он хватает чистую пару брюк и бросает на кровать, начинает натягивать на себя новую рубашку.
– Подожди, – говорю я, и он замирает. – Ты запачкаешь ее еще до того, как успеешь ее застегнуть.
Киприан слегка склоняет голову набок, нахмуривает брови, поднимает глаза на меня, и мы встречаемся взглядами. Я моментально отвожу взор в сторону и поворачиваюсь, чтобы поставить тарелку.
Подойдя к нему, я достаю из кармана фартука чистый кусочек ткани, окунаю в кружку с водой и начинаю осторожно прикладывать к порезам на его груди. Он не издает ни звука, пока я это делаю. Лишь легкое раздувание ноздрей показывает, что я причиняю ему какой-то дискомфорт.
Киприан ничего не говорит, предпочитая вместо этого молча наблюдать, как я осторожно смываю следы крови с его торса.
– Ну вот, так лучше, – говорю я, отступая назад, чтобы еще разок взглянуть на него. На его коже, конечно, просто громадное количество синяков и порезов, но по крайней мере на них теперь нет крови.
Скользя по нему глазами сверху вниз, я не могу не восхищаться красотой его фигуры. Он не так уж отличается от статуй, которые я видела в больших городах. Он выше Амадея, его тело хорошо сложено и заточено для борьбы.
Только когда я опускаю глаза еще ниже, очерчивая взглядом четкие линии его пресса, я моментально отвожу взор. Щеки начинают гореть огнем, когда я осознаю, что только что делала.
– Спасибо, – говорит Киприан, подходя ближе и протягивая руку, чтобы нежно приподнять мой подбородок одним пальцем. Я долго и пристально смотрю ему в глаза, а затем отстраняюсь.
– Я… Это ничего не значило.
– Хейзел…
Не дожидаясь продолжения его фразы, я выбегаю из комнаты; стыд и жар окрашивают мое лицо в алый цвет.
* * *
Я заканчиваю остальные дела по хозяйству, небрежно пренебрегая тщательностью, и осмеливаюсь снова приблизиться к дому только тогда, когда слышу крик Мерельды.
Прячась за деревом, наблюдаю, как Киприан выходит из парадной двери, выдергивая руку из хватки матери, которая отчаянно пытается помешать ему уйти.
 
– Киприан, вернись сюда сию же минуту! Имей в виду, если твой отец узнает об этом…
– Мой отец? – спрашивает Киприан, едко посмеиваясь, и поворачивается к ней. – Мой отец умер, или ты уже забыла об этом?
Мерельда какое-то время сохраняет молчание, а затем делает грозный шаг в сторону сына.
– Ты не смеешь так со мной разговаривать… – шипит она. – Я твоя мать, нравится тебе это или нет. Ты никогда не поймешь, через что мне пришлось пройти, чтобы ты…
– Да, тут ты права, – обрывает ее Киприан, с отвращением качая головой. – Я никогда не пойму.
С этими словами он разворачивается и стремительно удаляется прочь, а Мерельда лишь тщетно что-то кричит ему вслед.
Когда становится ясно, что он не вернется, она внезапно успокаивается. Выражение ее лица становится холодным и безжизненным. Заправив обратно несколько выбившихся прядей волос, она разворачивается и направляется в дом.
Дверь захлопывается, и я вздыхаю с облегчением. Однако мое облегчение длится очень недолго: спустившись в курятник, я тут же вспоминаю, что она заказала на ужин. Из всех дел, которыми мне приходится заниматься, разделка мяса – единственная задача, которая не становится с каждым разом для меня проще.
Я понимаю, что это жизненная необходимость, но с тех пор, как мне пришлось начать разделывать кур, это понимание стало даваться мне еще труднее. Их выращивали ради яиц, и я всегда считала их своими друзьями, а друзей нельзя есть.
Вытащив из кармана фартука горсть крошек и остатки фруктов, которые я собрала, пока избавлялась от муравьев в кладовке, я разбрасываю их по земле. Я концентрирую все свое внимание лишь на одном кусочке яблока, лежащем посередине.
Именно так я выбираю, какую курицу мне придется казнить, чтобы накормить сводных братьев и мачеху; пусть судьбу одной из птиц решит этот кусочек яблока.
Куры кудахчут, словно выражая благодарность за принесенное угощение; пока они не съедают все до последнего кусочка, я лишь наблюдаю за ними со слезами, а затем загоняю их в курятник на ночь.
Слезы застилают мне глаза, когда я опускаюсь на колени перед курицей, которая съела тот самый кусочек яблока.
– Мне… мне так жаль, – задыхаясь от плача, говорю я, затем нежно протягиваю ладонь, чтобы погладить ее, и усаживаю на сгиб своей руки. – Мне очень, очень жаль, Флоренс.
Выйдя из курятника, я медленно возвращаюсь к дому, все еще продолжая гладить Флоренс и нашептывая ей приятные слова о наших общих воспоминаниях. Сердце разрывается в груди на тысячи маленьких кусочков, но я стараюсь не показывать этого, а, наоборот, рассказать ей, почему я ее так люблю.
Войдя на кухню, я усаживаю Флоренс на деревянную подставку.
– Держи, моя милая, – говорю я и подаю ей несколько ягод ежевики, которые сорвала до этого; я кладу их перед ней так, чтобы все время, пока она ест, она была ко мне спиной.
Флоренс с аппетитом клюет эти ягоды, а я поворачиваюсь взять в руки заточенный нож. Собравшись с духом, я дожидаюсь, когда она почти закончит свою трапезу, а затем быстро и резко обрываю ее жизнь.
Я даже не успеваю положить нож, как вдруг дверь на кухню распахивается и влетает Мерельда.
– Ужин отменяется, – говорит она. – У меня болит голова, так что я пойду отдыхать в свою комнату. Амадей вернется поздно, а Киприан вообще бог его знает когда вернется.
– Но я уже зарезала одну из кур, – заикаясь, произношу я.
Мерельда бросает на меня взгляд, полный отвращения.
– И что? На кой черт она мне теперь сдалась?
С этими словами она разворачивается и выходит из кухни, захлопнув за собой дверь.
Я чувствую себя так, словно из легких выкачали весь воздух; едва не рухнув на пол, опираюсь руками о стол и, больше не в силах сдержаться, даю волю эмоциям.
Из глаз градом льются слезы, а сердце рвется на части. Моя дорогая Флоренс… Теперь тебя больше нет рядом…