Как стать богом (СИ)

— Петюня, ты запах слышишь какой-нибудь?
— Ну?
— Чем пахнет?
— Пахнет, что мы с тобой остались без работы, — говорит Петюня и невесело улыбается, оглянувшись через плечо скошенным свирепым глазом.
Он говорит и еще что-то, но тут в толпе слева совсем уж истошно вопят («Скорую! Скорую вызывайте, козлы!»), и Эль-де-през Петюню не слышит и не переспрашивает. Петюня шутник, а сейчас не до его шуток. Эль-де-през осознаёт, наконец, что произошло, и это осознание обжигает его так, что он окончательно приходит в себя. Он дело проваливает. Хозяин поручает ему дело, а он это дело проваливает. Первый раз в жизни, но зато уж целиком и полностью и без каких-нибудь разумных оправданий…
«Но ведь я ничего не мог сделать, — думает он отчаянно, — Невозможно было что-нибудь сделать…»
Он понимает, что это — не оправдание. Да он и не пытается оправдываться. Так, бессмысленное бормотание это — убогое бормотание покалеченной профессиональной чести. Слушать это бормотание никто не станет, да и некому его будет слушать… Петюня шагает быстро, и они уже на бульварчике, среди кустов, сугробов и серебристых деревьев. Здесь сумрачно и пустовато — только в отдалении кучкуются беспорядочно какие-то темные неуверенно движущиеся туда-сюда личности. И тихие собаки. Все, как один, эти люди с собаками. И больше ничего здесь, конечно же, нет. Мертвенно светят ртутные лампы сквозь переплетения ветвей. Снег весь затоптан, собачьи какашки чернеют, и среди этих какашек, в самом конце бульвара лежит неподвижное тело со свалившейся в снег шапкой. Черный беспризорный пудель с волочащимся ремешком бродит тут же неприкаянно, и Эль-де-през мельком отмечает, что собаку бьет крупная дрожь, и вспоминает почему-то про Мефистофеля… Какая-то связь между этим черным пуделем и Мефистофилем… он забыл, какая.
— Ну что? Чуешь здесь чего-нибудь, нет? — спрашивает Петюня, настороженно озираясь.
— Нет. Понимаешь… остыло уже все… Не знаю, как тебе объяснить…
СЮЖЕТ 29/5
— Надо же, ты посмотри, как они все лежат, — говорит Петюня, — Как сигара, точно? Он засовывает «Макаров» в кобуру за пазухой и глядит на это неправдоподобно правильное пятно, образованное на заснеженной площади лежащими телами. Это действительно сигара. В ближнем острие ее они сейчас стоят, а дальнее упирается в балюстраду, где теперь никого уже нет, только мечутся заполошные штабисты без пальто и без шапок. Словно язык ядовитого пламени из некоей гигантской форсунки вылетел откуда-то отсюда, из-за кустов, и выжег всех, кто оказался на пути к намеченной цели.
— Огнемет, — говорит Петюня, — Или газомет какой-нибудь.
Не было никакого огнемета, хотел сказать Эль-де-през, но не сказал, потому что Петюня и сам знает, что не было ни огнемета, ни газомета, а было здесь что-то такое, о чем они никогда раньше не слыхивали. Да и никто, наверное, не слышал.
— Больше всего это похоже на лазер, — говорит все-таки Эль-де-през. На всякий случай. Он понимает, что зря.
— А почему тогда — сигара? — сейчас же возражает Петюня.
— Пшел, пшел отсюда, — говорит он пуделю, который пытается к ним приблизиться, — Пшел, говорю!
— Отстань, — говорит Эль-де-през нервно, — Не трогай его.
— Да ну его в жопу! Терпеть ненавижу блохастых.
— Может быть, он — этого… вот этого…
Петюня наклоняется и суёт два пальца за воротник лежащему, потом снова выпрямляется, вытирает пальцы об куртку и, весь скривившись, покачивает головой. Лицо у лежащего серое, свинцовое, безжизненное, и Эль-де-през вдруг снова чувствует запах горелой бумаги. Он заставляет себя присесть на корточки. Запах идёт от тела. Но никаких следов огня нет. И вообще нет никаких следов поражения. Просто лежит, подломив под себя тряпочные руки, мертвый человек с полуоткрытым ртом и стеклянными глазами на темном сильно небритом лице. Бомж какой-то. Неподвижный, брошенный кое-как, в точности такой же, как и те несколько десятков, что на площади. И пахнет от них от всех горелой бумагой. Или подгоревшей кашей. Или паленым волосом…
СЮЖЕТ 29/6
 
Но на площади все-таки остаются живые. Двое или даже трое — шевелятся, а один вообще поднимается и, сгибаясь в мучительном раздирающем кашле, пошатываясь, почти с ног валясь от этого кашля, бредет сейчас прочь, куда-нибудь, подальше отсюда…
— Ну? — говорит Петюня нетерпеливо.
Он, видимо, все еще ждёт от Эль-де-преза откровений. Петюня простой человек: обосрались — ладно, давай хоть информацию какую-нибудь соберем.
«Что именно произошло? Каким образом? Где располагался? Как ушел?»
Эль-де-през заставляет себя шевелиться — еще раз оглядывается (ничего нового не обнаруживает), огибает тело, трясущийся пес суётся ему в ноги унылой мордой, он осторожно огибает и пса (мельком думает: вот бы кого сейчас допросить — этот, наверное, все видел), на снегу вдоль кустов много собачьих следов, человеческих нет совсем, а по ту сторону кустарника снег и вовсе лежит нетронутый.
Похоже, палили прямо с дорожки, из-за спины этого… который с пуделем… поверх его головы и поверх толпы: балюстрада отсюда отлично просматривается, театрально освещенная прожекторами. Выпаливает и — уходит себе, не торопясь, в сторону Белоберезовой, где фонарей раз-два и обчелся и где у него, скорее всего, стоит машина. А может быть, и вверх по бульвару уходит — спокойно, по дорожке, без паники и суеты, между деревьев, между собак и собачников…
— Я вот чего не понимаю, — говорит он Петюне, — Ведь я его почуял. Однозначно. Но почему я уверен был, что ничего нельзя сделать? Ни прикрыть, ни спрятать — ничего. Безнадежно было, понимаешь?
Он замолкает, потому что ни рассказать, ни объяснить толком он все равно ничего не умеет. Да и бессмысленная это затея — объясняться с Петюней. При чем здесь Петюня? Ты свои объяснения прибереги лучше на будущее, думает он неприязненно. Тебе теперь всю жизнь придется объяснительные писать…
«Лучший друг президентов», мудила-грешник… А что я могу, спрашивается? Мое дело маленькое: я должен его почуять. Почуял? Почуял. И что? А ничего! Ничего нельзя сделать. Вот этого мне никогда и никому не объяснить, думает он с отчаянием. Как объяснить, откуда я знаю, что ничего нельзя сделать…
— А ты-то? — говорит он Петюне. — Неужели ничего не видел? Совсем? (Петюня мотает румяными щеками.) Совсем ничего?
Он не ждёт серьезного ответа. С какой стати? Но Петюня, вдруг, отвечает вполне серьезно, хотя и коротко. Он ничего не видел. Все было совершенно нормально, а потом он слышит «атас», тут же (по инструкции) поворачивается, чтобы заслонить «тело», но Профессор уже падает — как стоит, с поднятой рукой, — падает на спину, и его тут же подхватывают Фанас с Толяном.
СЮЖЕТ 29/7
— … А ты стоял на коленях и, вроде бы, пытался перебраться за перила, а потом повернулся и сел спиной. И, похоже, тут же вырубился вчистую…
— И выстрела не видел?
— Не было выстрела.
— А что было?
— А ни хрена не было, — говорит Петюня Федорчук, — Вдруг все начинают падать, а другие орут и бегают туда-сюда, как тараканы… — Да пош-шел ты, каз-зел! — шипит он с ненавистью и пинает в бок пуделя, который опять пытается приблизиться.
Пес, издавши ёкающий звук, отскакивает и опрометью бросается прочь. Он скачет вверх по бульвару, опустив голову, свесив уши до земли и уставив нос в снег, словно пытается обнаружить там что-нибудь жизненно для себя важное. Поводок волочится следом, подпрыгивая на замерзших какашках. Эль-де-през смотрит, как он бежит, и думает: взять его домой, Сережке-маленькому? То-то радости было бы. Но ведь и этого даже нельзя: аллергия, мать ее туда и сюда. Ну, что за жизнь такая паршивая, беспросветная! Ничего нельзя, и ничего впереди нет хорошего, кроме гнилых неприятностей… Он все еще смотрит вслед убегающему псу, когда начинают выть, сверкая огнями по площади налетевшие сразу с трех сторон «ноль-тройки» и милицейские «луноходы».
 Лирическое отступление №6. «Геена Огненная»