Как стать богом (СИ)

Боги молчат, — значит, не возражают. Ведь искусство есть всегда беспощадный отбор озарений.
— А вы знаете, каково это, когда тебя отбирают? Когда ты один-одинешенек, и никто тебе не поможет — ни друзья, ни родственники, ни учитель, на которого надеешься, как на самое последнее?
— Знаю, — серьезно говорит Сэнсей, и Вадим замолкает и только всхлипывает, словно бы от отчаяния.
— «Иди один и исцеляй слепых, — цитирует Сэнсей (вполне серьезно, совсем без иронии, которая оказалась бы здесь вполне уместна), — Чтобы узнать в тяжелый час сомненья учеников злорадное глумленье и равнодушие толпы»
Вадим молчит, но кулаки его вдруг разжимаются, и руки повисают свободно.
— Пойдемте, Вадим, — говорит ему Сэнсей, — Я вас понял, но надо все это обсудить спокойно. По возможности не стоя, а сидя…
— Мы не очень надолго, — говорит он Роберту, — На полчасика. Извините.
СЮЖЕТ 24/8
Через полчаса, когда Вадим уже уходит.
— Вы тоже меня осуждаете, Робин?
— А як же ж, конечно, — говорит Роберт.
— А за что, собственно? За то, что я учинил с Вадимом?
Но Роберт уже настораживается — голос Сэнсея ему не нравится решительно.
— Вот как? Вы что-то учинили с Вадимом? — Роберт все еще пытается держать юмористический тон, хотя сомнений уже нет, что речь идет о серьезных вещах. И вдруг понимает…
— А вы не заметили?
— Заметил, — медленно говорит Роберт, — Только что.
— Вы считаете, это слишком жестоко?
— Какая разница, что я считаю, — бормочет Роберт.
А может быть, и не бормочет вовсе, а только думает. («Вы ленивы и нелюбопытны. Бог подал Вам со всей своей щедростью, как никому другому, а вы остановились»). Лицо Вадима вдруг вспоминается (Стоит оно того? Наверное.)
И запах от него. И голос его («Вы сделались самодостаточны, вы не желаете летать, вас вполне устраивает прыгать выше толпы, вы ДОВОЛЬНЫ — даже самые недовольные из вас…») И потому надлежит нас иногда пришпоривать? Шенкеля давать? Дабы не застоялись? Наверное. Если человека не бросить однажды в воду, он никогда не научится плавать, хотя умение плавать заложено в нем самим Богом. И если не гнать нас пинками к зубодеру, — так и будем ведь ходить с дырками в зубах…
Какая, впрочем, теперь разница. Вадим сделал это, он добился своего, а теперь мучается. Он, небось, будет теперь ходить гоголем: он победитель, и все зубодеры позади. А этот странный старик мучается, потому что не уверен и никак не убедит себя, что достигнутая цель оправдывает средства.
— С нами иначе нельзя, — говорит Роберт с максимально глубоким убеждением в голосе. — Победа все списывает (Сэнсей слушает. Внимательно. Насторожив затылок с черно-багровым пятном «чертового подзатыльника».)
— Достигнутая цель оправдывает средства, — говорит Роберт этому пятну.
Врать неприятно. Но в конце концов, он, может быть, и не врёт совсем?
СЮЖЕТ 24/9
— Все, Ваше время истекло, — говорит он бодро и ломает кончик ампулы.
— Разочарование — горестное дитя надежды, — говорит Сэнсей.
Он все еще лежит лицом в стену.
— Но, может быть, все-таки, попозже? Перед самым уходом?
— А я, собственно, уже собрался. Одиннадцать часов.
— Караул! Праздник кончился! — говорит сэнсей, задирая полу халата…
 Сцена 25. Дома 
СЮЖЕТ 25/1
И они уходят, оба: Сэнсей, легкий как одуванчик, и Вадим следом за ним, — уже ссутулившись, уже покорно, — вялый, словно сдувшийся воздушный шарик. Связь с кабинетом включена, можно повернуть верньер и услышать, о чем они там говорят, но Роберт не стал этого делать.
Воображение у него жиже памяти, и представляет он себе только, как Вадим валяется в ногах, просит прощения за грубости и дерзости и умоляет помочь, а Сэнсей сидит над ним словно Будда и изрекает свои коаны. Чтобы уничтожить эту малопривлекательную картинку, он ожесточенно принимается за картошку, потом за морковку, а потом вскрывает консервы с горбушей в собственном соку. Картинка исчезает, снова появляется, снова затуманивается, никак от нее не удаётся избавиться, а потом вдруг включается громкая связь, и Сэнсей говорит:
 
— Вадим уходит. Проводите его, пожалуйста, Робин.
Он уменьшает газ под кастрюлькой и идёт провожать. Вадим уже натягивает серые свои отсырелые кеды, упершись задом в стену, лицо у него от неудобной позы красное, он пыхтит, но не выглядит ни жалким, ни убитым. Более того — он выглядит довольным. И слава Богу. К черту подробности! Жертв и разрушений нет — о чем еще может в этом мире мечтать мирный обыватель, не претендующий на управление историческими процессами?.. И все-таки он не удерживается.
— Ну? Поговорили?
— Если можно так выразиться, — отвечает Вадим, с трудом разбираясь, где у штормовки зад, где перед.
— И что он тебе сказал?
— Напоследок?
— Давай — напоследок.
— «Ты обрел мой костный мозг».
— Понятно.
— А перед этим было объявлено:
«Время настало. Почему бы тебе не сказать, чего ты достиг?».
— Да, что-то в этом роде. Только он никому не говорит «ты». Даже мне.
— Это не он. Это Бодхидхарма. Мы последнее время увлекаемся дзэн буддизмом.
— Да, как и вся страна побежденного социализма…
Они уже стоят у решетки, и Роберт гремит ключами, отпирая калитку. Когда калитка отворяется, он цитирует
— «Наконец дошла очередь до Хуй-кэ. Он почтительно поклонился и молча застыл. Учитель сказал: 'Ты обрел мой костный мозг» Ты тоже почтительно поклонился и молча застыл?
— Нет, — говорит Вадим, нажимая кнопку лифта, — Я сказал ему, что рожа исчезла.
— И что же это означает?
— Что я повернул ее. Трубу большого диаметра.
Он откровенно сияет. Он горд. Роберт признается:
— Ни хрена не понимаю. Но я рад за тебя, Хуй-кэ. Рад, что у тебя, наконец, захорошело, Хуй-кэ.
— Не выражайся! — говорит Вадим и шагает в кабину.
СЮЖЕТ 25/2
Пока он идёт к станции метро «Московская», пока шарит по карманам, наскребая на билет (все деньги куда-то вдруг провалились, в какое-то совсем уж незапомнившееся «никуда»), пока спускается по эскалатору (бегом, как в далеком детстве, с риском для себя и окружающих, под тревожные возгласы и окликания беспокоящейся дежурной внизу), пока ждет поезда в мокрой толпе и пока едет, стиснутый мокрой толпой в позе смирно-руки-по-швам, — все это время он заставляет себя не думать и все равно думает:
«Как? Как я это сделал? или оно сделалось само? или ничего не сделалось, а я просто с ума съезжаю от страха?»
Почему-то ему ясно, что искать понимания: «как» — не надо. Это неполезно. Это даже опасно. Кто-то предупредил меня об этом еще раньше. Кто-то из наших… Кто? Правильно, давай лучше вспоминать: кто это такой, умненький-разумненький Буратино, кто сказал мне:
«Брось, не мучайся, это либо произойдет само собой, либо не произойдет совсем…»
Никак не вспоминается, кто это, хотя сохраняется в памяти и интонация, и уверенный взгляд: «…а тогда мы тебя прикроем». За последний душный и тошный месяц много сказано уверенных слов и сделано самоуверенных утверждений, но запомнился почему-то только один этот разговор — может быть, потому, что ему предлагалось ничего не делать, а только спокойненько плыть по течению. В сторону Стикса…
СЮЖЕТ 25/3
Перед родной парадной, под самым оранжевым фонарем, стоит знакомая «копейка», грязная словно мусорный контейнер. И из нее уже торопливо выкарабкивается возмущенно глядящий Матвей, и вот уже знаменитый возмущенно-недоуменный вопрос звучит:
— Ты где был⁉
— Пиво пил, — отвечает Вадим немедленно и сам же смеётся — так ловко все это получается, но тут ему становится не до смеха: Матвей, оказывается, не просто так здесь стоит, его поджидает, он рвётся к нему в дом, он хочет присутствовать, охранять, наблюдать и вообще держать ситуацию под контролем. Не надо под контролем, пытается втолковать ему Вадим. Все уже устроилось. Все о’кей…