Позволь мне верить в чудеса (СИ)

Благородно. Что тут скажешь.
А главное — эффективно.
Корней продолжал стоять, а из спальни — доноситься рыданья. И с каждым новым «заходом» все более сильные, отчаянные какие-то… Искренние до того, что волосы дыбом. И абсолютное чувство цугцванга. Когда любой твой шаг — заведомо проигрышный. Останься ты тут или пойди туда — сделаешь одинаково плохо. Извинись или притворишься, что ничего не произошло. Позволь уйти в ночи или оставь дома силой.
А все потому, что незыблемые правила Корнея Высоцкого нельзя нарушать. Даже самому Корнею Высоцкому. Ведь их нарушение дорогого стоит всем. В частности, ему.
  
Глава 41
 
Когда Корней шел к спальне, под ботинками хрустело стекло. И это было даже отчасти приятно.
Достойное «музыкальное сопровождение» основной партии — не прекращающихся рыданий Ани Ланцовой, доносящихся из ее комнаты в его квартире.
Она наверняка хотела бы, чтобы дверь была достаточно плотно закрыта и не пропускала звуки. Наверняка была бы не против, чтобы он сейчас ушел, включив минимальную человечность. Чтобы позволил нарыдаться вдоволь наедине с собой, ведь очевидно — успокоиться она просто не может.
Это все подсказывал Корнею ум. Но он зачем-то прислушался не к нему, а к… Сердцу, что ли?
Шел по стеклу до той самой двери, открыл шире, остановился на пороге, оглянулся…
Девочка стояла в углу, как наказанная.
Уткнулась лбом в стены, закрыла лицо руками и отчаянно рыдала, действительно будто захлебываясь. Плечи тряслись, как судорожные, плач то и дело чередовался с ни чем не заканчивающимися попытками наконец-то отдышаться… И будь на ее месте кто-то другой, Корней посоветовал бы выпить воды, оставив разбираться с собственной эмоциональной несдержанностью без него. Но не сейчас…
Аня не сразу заметила, что в комнате не одна, а когда поняла, то уже по мужским рукам пошли мурашки от не просто испуганного, а по-зверски загнанного взгляда, выставленной вперед руки, попытки забиться еще дальше и даже не крика, а писка:
— Не подходите!!! Пожалуйста, не подходите! Я поняла! Я уйду!!! Я сейчас уйду! Не подходите только!!!
А когда Корней постарался обратиться тихо, просто обратиться… Стало еще хуже.
За его негромким: «Аня» последовал совсем нечленораздельный скулеж, а следом плотно заткнутые уши, снова лбом к стенам и такое отчаянье на лице, что даже смотреть становится физически больно.
— Я не такая… Вы не понимаете… Я не такая… — Корней и сам не знал, как умудряется разбирать сбивчивую речь, чередующуюся с всхлипываниями. Но, видимо, все дело в том, что сейчас услышать ее было впервые настолько важно.
— Ты не такая. Я знаю.
Он старался говорить максимально ласково. Настолько, насколько умел. Делая маленькие незаметные шаги к загнанному в угол зверьку. Им же самим загнанному. А ведь обещал, что волк зайца не тронет. Врал, получается…
— Вы просто не понимаете… Вы ничего не понимаете… Я… Я никогда бы… Я никогда бы вот так… Я никогда бы без… З-защиты… И не бросила бы никогда… Вы просто не были… В моей шкуре не были… Вы не знаете… Как это больно не знаете…
Он действительно не знал. Да и сейчас мог только догадываться. Но не сомневался в двух вещах — своей вине и ее искренности. Поэтому продолжал подходить, стараясь слушать, по возможности разбирать и соглашаться.
— Я вам не нужна… Я никому не нужна… Только бабушке… И я бы с ней… Я бы ее никогда не бросила… Вы не понимаете…
— Ты права, Аня. Ты во всем права. Не бросила бы. Я знаю.
Корней остановился четко за продолжающей сокращаться от рыдающих спазмов спиной. Отгородил пути отступления руками. Делая из угла будто квадрат.
И стоило Ане это понять, она тут же попыталась сбежать. Отчаянно визгнула, уткнулась в руку, отпрянула, будто обжегшись, а потом снова лицом в руки и лбом в стены. Девочку бросило в крупную дрожь, дыхание еще сильнее участилось…
И вроде стоило бы отойти, ведь так ей явно сложнее, но Корнею казалось, что присутствие человека рядом должно ей помочь. Даже такого, как он… Хотя лучше бы другого, конечно…
 
— Вас никогда не бросали… От вас не отказывались… Вы не можете… Вы меня судить не можете…
— Ты права. Не могу. Прости.
— Вы д-думаете… Что если я вам не нужна… Что я н-никому не нужна… А я… А как мне жить, если это правда? Что мне делать, если у меня не получается? Что мне делать, если я хочу то, чего никогда не смогу получить? Что? Я не знаю, что? Скажите мне! Я же ничего никому не делаю плохого… Я же никому…
— Аня…
— Что я вам сделала? Скажите, что? Что я не так сделала, что вы меня… Шл… Шл… — явно собиралась выговорить, но не смогла, только еще сильнее заплакала… И еще раз попыталась вырваться…
— Я не имел права. И ты ничего не сделала.
— Но за что тогда? Скажите, за что? Я же старалась… Я же так старалась… Я же всегда стараюсь, а получается… Ничего не получается…
Будто совсем обессилев, Аня опустила руки, зажмурилась, скривилась… И пусть наверняка хотела остановиться, но не смогла — слезы продолжали бежать по щекам…
— Мне больно очень…
Шепнула тише обычного, оглянулась, позволяя убедиться — с глазами беда. И дело даже не в том, что красные, что влажные, что ресницы послипались, а в том, что полные отчаянья.
— Где больно?
— Тут… — и потянулась рукой к грудной клетке, прижала к ней кулак, снова всхлипнула, отвернулась, опять уткнулась лбом в стену… Снова расплакалась сильней… — Я просто хотела… Вам не мешать. Просто хотела, чтобы мне полегчало. Я ничего плохого… Никому… Только себе… Но мне казалось… Мне казалось, так лучше будет… Ну зачем я вам? Не нужна ведь… Рубля ломаного не стою, а Захар… Ему нравлюсь хотя бы… Неужели это грех? Хотеть, чтобы хоть кто-то… Хоть немного меня любил? Неужели это такой грех? Неужели я даже вот так — и то не заслуживаю…
Корней знал, что любой другое человек на его месте давно, преодолевая писки, протесты, да что угодно, прижал бы к груди, дал бы выплакать, но он этого не умел. Утешать. В жизни не приходилось. Да и боялся, что коснется — и только усугубит. Поэтому продолжал стоять, вперив взгляд в пышный кудрявый затылок, внимательно слушал… И старался сопоставить.
— Я уйду сейчас… Я поняла все… Уйду… Просто… Успокоюсь немного…
— Аня…
А стоило девочке снова завести свою шарманку, не сдержался — отпустил стену, которую будто действительно подпирал, положил пальцы на девичье плечо…
Она сначала окаменела, потом судорожно попыталась скинуть, снова всхлипывая в непривычном ускоряющемся темпе…
Когда поняла, что не сможет, а ее противодействие лишь усиливает хват, сама попыталась уцепиться за стены, будто больше смерти боялась, что Корней ее развернет…
— Не трогайте меня, пожалуйста. Я поняла. Я уйду. Не трогайте только…
Лепетала сбивчиво, до последнего сопротивляясь. Но он, конечно, развернул. Девочка дернулась, он придержал, накрывая руками усланные волосами плечи.
И если прекратить рыдания, уткнувшись в стену, она явно не могла, то стоило осознать, что стоит к нему лицом, тут же попыталась собраться.
Изо всех сил отводила взгляд, что есть мочи старалась выровнять дыхание, то и дело взмахивала головой, делая себе же неприятно, ведь волосы под мужскими пальцами натягивались, отзываясь болью в голове, чтобы проморгаться…
— Слушай меня, Аня…
Когда Корней произнес требовательно, застыла на мгновение, а потом замотала головой… И снова дернулась, чтобы закрыть уши, но мужчина не дал.
— Не надо, пожалуйста. Пожалейте. Я не выдержку. Я все поняла. Я уйду. Я больше никогда… Просто не добивайте… Я же человек… Я же ничего…
 
— Стой спокойно. И слушай…
Перебить ее было сложно, каждое слово тоже било. Конечно, не так, как он в кухне бил ее своими — с задором, наотмашь. Но если у человека есть совесть и если он способен осознать степень своей вины — следить за последствием действий не так-то просто.
— То, что я сказал — это неправда. Ты не заслужила. И ничего плохого не сделала. Это твоя жизнь и ты имеешь право распоряжаться ею так, как посчитаешь нужным.