Ради милости короля

– Почему отец не сказал мне?
Годьерна осторожно убрала волосы с его лба:
– Наверное, думал, что у него есть в запасе несколько лет, чтобы вы подросли. Вы его последний сын, и он не хотел отдавать вас в чужой дом. У него прежде не было возможности смотреть, как растут его дети. Он знал, что ваша мать родит других детей и будет занята обязанностями жены, и, поскольку он зачал вас, вы принадлежали ему. Он не позволил бы Роджеру Биго воспитывать вас. Я знаю, трудно это понять, но он желал вам только добра.
Уильям сжал губы и отодвинулся от ласковой руки. Он не ребенок и не нуждается в подобном утешении. Более того, хотя он знал, что еще мал, и люди обращались с ним как с малышом, он давно ощущал себя взрослым. Отец не солгал – его мать была хорошего происхождения, – но Уильям все равно злился, что она покинула его ради новой жизни, и негодовал на Роджера Биго за то, что тот похитил ее. Но Уильям не желал бы другого отца, кроме родного, хотя к Генриху не испытывал ничего.
Словно ему влепили затрещину и он замер в парализующем мгновении между ударом и болью.
– Я понимаю, – произнес он.
– Вы думаете, что понимаете, – сочувственно возразила Годьерна, – но взрослые смотрят на подобные вещи иначе. Идем со мной, сядем у огня, и я расскажу, что смогу, о вашей матери.
Разрываясь между желанием знать все и оставаться в неведении, Уильям не двигался с места, но наконец, уступив ласковым уговорам Годьерны, позволил отвести себя к камину. Ее слова доносились как будто издалека, и он все не мог поверить, что его мать – живое, дышащее существо, а не вымысел, сотканный из языков пламени.
 
Глава 26
 
Вестминстер, сентябрь 1189 года
Вестминстерский дворец, расположенный ниже по течению от Лондона, вспыхивал все новыми факелами, свечами и фонарями, по мере того как сумерки сгущались в лабиринте залов, служебных построек и часовен. Отражения огней танцевали на поверхности Темзы, словно упавшие звезды.
Ричард был миропомазан и коронован сегодня в главной церкви аббатства на блистательной церемонии с участием графов, вельмож и епископов Англии.
На пиру в большом зале, построенном сто лет назад, во времена правления сына Вильгельма Завоевателя, Вильгельма Руфуса, присутствовали только мужчины, а женщины, посетившие коронацию в аббатстве, собрались для отдельного празднования в менее грандиозном Уайтхолле под председательством королевы Алиеноры.
Перебросив через плечо белое полотенце с бахромой, Роджер трудился вместе с другими королевскими слугами, в том числе с Робертом, графом Лестером, недавно наследовавшим отцу. Лестер дал обет выступить в Крестовый поход вместе с Ричардом. Граф был искусным бойцом, и его дарования пригодятся в продолжительной кампании. Тем не менее Роджер знал, как и все остальные: сколько бы Лестер ни пыжился, исполняя обязанности сенешаля, желание Ричарда взять нового графа в Святую землю вызвано скорее стремлением устранить угрозу дома, чем заполучить опытного военачальника в поле. Отец Лестера был одним из руководителей восстания, которое пошатнуло престол. Ричард ничего не пускал на самотек.
Роджер знал, что Ричард наблюдает и за ним. В отличие от Уильяма Маршала он не мог похвастаться ни верной службой королю, ни давней дружбой и благосклонностью королевы Алиеноры, способной рекомендовать его. Все по-прежнему висело на волоске, хотя, к вящей выгоде Роджера, Ранульф де Гланвиль был смещен с поста юстициария, и Ричард дал понять, что рассчитывает на участие Гланвиля в Крестовом походе. Он не останется управлять Англией. Ходили слухи о крупных денежных злоупотреблениях, и этому Роджер вполне верил, хотя доказать, что Ранульф присваивал деньги, было не так уж и просто. Ранульф был не единственным де Гланвилем, ставшим крестоносцем. Ожидалось, что муж Гундреды поддержит брата, а Гуон уже принес обет выступить в поход. Единственным минусом, который Роджер в этом усматривал, была возможность для единокровных братьев заручиться благосклонностью Ричарда.
 
Взгляд Роджера упал на королевского пажа, который прислуживал за высоким столом и исполнял свои обязанности проворно и скрупулезно. Его темные волосы блестели на фоне роскошной красно-золотой котты, и Роджер узнал ловкие движения его пальцев, потому что видел их дома каждый день, когда Ида орудовала иглой и плела тесьму на станке. Прежде Роджер был слишком занят, чтобы заметить мальчика, но теперь обратил на него внимание, и тело напряглось, инстинктивно готовясь к отпору. Мальчик поднял глаза и уставился на Роджера, словно притянутый магнитом, и Роджер испытал потрясение, потому что глаза у пажа были совсем как у Иды… и в то же время совершенно другими, потому что Ида всегда смотрела с теплом и любовью, а взгляд мальчика был холодным и враждебным. Почему ребенок так смотрит на него? Неужели знает, кто он такой?
Прозвучали фанфары, и Роджер вернулся к своим обязанностям, поскольку на помост несли новое блюдо. Пока Роджер удостоверялся, что жареный павлин, раскинувший радужный веер хвоста, находится в полном порядке, мальчик исчез.
Роджер встретил его снова чуть позже, когда проверял подносы, отправленные в женский зал. Юный Уильям Фицрой подглядывал в открытую дверь, изучая собравшихся дам. Что-то в его позе говорило о неутолимом душевном голоде, и укол сочувствия застал Роджера врасплох. Мальчик напоминал его самого в детстве. Он тосковал по тому, что давно утратил.
Словно ощутив его присутствие, мальчик обернулся, и его лицо залила краска. Он бросил на Роджера взгляд, полный вины, вызова и злости.
Роджер помедлил, не зная, что сказать. Он никогда не терялся в общении со своими детьми, но это был не его сын. Он чувствовал неприязнь, хотя знал, что не должен, поскольку ребенок ни в чем не виноват. Грех на Генрихе.
– Красивая котта.
Мальчик выпятил подбородок:
– Ее подарил мне мой брат-король.
Роджер поднял бровь, заметив ударение на последних двух словах. Поведение мальчика могло быть вызвано уязвленной гордостью или означать, что он попросту надменный щенок.
– Рад, что он заботится о вас, – произнес Роджер. – Наверное, вы важная персона при дворе?
– Я скоро стану оруженосцем, – похвастался мальчик и посмотрел Роджеру за спину, откуда неспешно подошел брат короля Иоанн, граф Мортен, подтягивая брэ, как будто только что из уборной.
– Милорд… – Роджер обернулся и поклонился.
– Обожаю семейные сборища, – небрежно заметил Иоанн и положил руку на плечо мальчика. – Чем занимаетесь, братец? Отлыниваете от работы, чтобы подглядывать за женщинами в замочную скважину? Ай-яй-яй. Вы должны предоставить это мужчинам постарше, таким как милорд Биго, которым есть чем удовлетворять свои желания.
– Я не… Я просто… – Лицо Уильяма стало одного цвета с коттой.
– …Немного перевел дыхание, – поспешил на помощь Роджер, с упреком покосившись на Иоанна. – Всегда полезно знать, что происходит вокруг. Что до подглядывания в замочную скважину… я предоставляю это тем, кто находит подобные занятия интересными.
Иоанн на мгновение прищурился, но предпочел рассмеяться и игриво пихнул брата:
– Брысь отсюда, плутишка. Бегом!
Уильям нырнул под руку Иоанна и умчался в направлении Руфусхолла. Уперев руки в боки, Иоанн усмехнулся ему вслед:
– Почти люблю мальца. Мой отец всегда был добр к щенкам, которых ему рождали шлюхи. Скажите своей милой женушке, чтобы не беспокоилась. Ричард позаботится о нем, поскольку этого желал наш отец, а если ответственность ляжет на мои плечи, я сделаю то же самое… в память о нем.
– Благодарю, сир, – сухо произнес Роджер и сдержался, хотя ему больше всего на свете хотелось повалить мерзавца и наступить ему на горло.
Иоанн славился злым языком и нечестным поведением. Он никогда не шел прямо, если имелась возможность вырыть подземный ход, и каждое его слово заставляло чье-то сердце кровоточить.
Однако, когда Иоанн отправился своей дорогой, Роджер сообразил, что принц, возможно, задержался у женского зала, испытывая соблазн взглянуть на мать, которую почти не знал. Нельзя вернуться и наверстать потерянные годы, но, если двигаться дальше без них, удержать на плечах вес жизни нелегко. Его собственная мать пропустила коронацию, но Роджер понимал, что мог точно так же смотреть в эту дверь.