Ради милости короля
Генрих схватил ее за косу, провел большим пальцем по прядям волос – мужчина, силой берущий то, что его сыну предлагали в невинной игре.
– Я хотел бы снова видеть вас в своей спальне, – произнес он. – Сейчас…
Румянец Иды стал ярче. Женщины старательно отворачивались и притворялись, будто ничего не замечают. Она прошла воцерковление через сорок дней после рождения Уильяма и, поскольку Генрих не призывал ее в свою постель, начала думать, что больше не интересует его. Похоже, она слишком расслабилась, посвятив все свое время ребенку.
– Я… я еще кормлю нашего сына, – возразила она. – Церковь говорит, что грешно спать с мужчиной, если кормишь дитя.
– Отдайте его кормилице, – отрезал Генрих. – Вам незачем кормить его самой. Я хочу видеть вас в своей постели. Или наши желания больше не совпадают?
Ида сглотнула. Она пешка в руках Генриха. Он сказал, что позаботится о ней и сыне, но обещание легко взять назад.
– Сир, наши желания совпадают, – ответила она, – но я думала, что больше не интересую вас.
– Я просто ждал, – коротко улыбнулся он. – Забота о ребенке делает вам честь, но молоко кормилицы ничуть не хуже.
С чувством опустошения Ида передала сына Годьерне. Старшая подруга приобняла Иду в знак сочувствия и поддержки.
– Вы сильнее, чем вам кажется, – пробормотала она, словно благословляя. – Уподобьтесь воде. Обтекайте препятствия, ищите свой путь. Камень крушит, меч рубит, но вода точит камень и превращает сталь в ржавчину.
В спальне Генрих стал еще более нетерпелив, он едва дал себе труд задернуть полог и скрыться от любопытных взглядов, прежде чем навалился на Иду. Не сняв одежды ни с себя, ни с нее, похрюкивая от напряжения, он раздвинул шерсть и лен, взял в руку свое орудие и вонзил. Ида выгнулась при первой жаркой боли вторжения, но принудила себя покориться. Прошел почти год с тех пор, как король в последний раз обладал ею, и понимание того, что все начнется сначала, словно темное облако, опустилось на ее жизнь.
Генрих быстро приступил к делу и быстро закончил, так что Ида ощутила себя курицей, которую потоптал петух. Задыхаясь, он скатился, и Ида сдвинула ноги и одернула юбки, стараясь не обращать внимания на горячую влагу между бедрами. Она чувствовала себя использованной и грязной – как простая шлюха. Зачем она вообще ему понадобилась, ведь с подобным справилась бы любая придворная проститутка? Возможно, он хотел вновь утвердиться в своих правах.
Генрих сел и посмотрел на нее, его грудь все еще учащенно вздымалась.
– Ваше тело стало женским, – произнес он, и ей показалось, что это прозвучало почти обвинительно.
Он провел правой рукой по ее груди, талии и бедрам.
– Разве раньше оно не было таковым, сир?
Он пожал плечами:
– Оно было… менее опытным.
– Потому что еще не породило жизнь.
Ида подумала, что изменилось не только ее тело, но и характер. Невинная девочка превратилась в осмотрительную и опытную женщину. Может, торопливая страсть Генриха была погоней за той девочкой, попыткой вернуть минувшее?
Король попросил размять ему плечи. Она устроилась у него за спиной и заметила новую седину. Отец ее ребенка был немолод.
Генрих вздохнул и начал расслабляться в ее руках.
– Никто не ублажает меня так, как вы, – произнес он. – До чего хорошо!
– Даже Кристабель? – лукаво спросила она, имея в виду придворную шлюху, которая чаще прочих приходила к королю во время ее беременности и родов.
– Никак, вы ревнуете? – удивленно фыркнул Генрих.
– Нет, сир, это бессмысленно. Король поступает так, как хочет.
– Если бы!
Он умолк, и Ида не пыталась возобновить разговор, а воспользовалась передышкой, чтобы подумать о своем. Она не отдаст сына кормилице, даже если это противоречит Божьему закону и желаниям Генриха. Годьерна говорила, что у кормящей женщины очень редко случаются кровотечения и беременность, так что это еще один способ предотвратить зачатие. До рождения Уильяма ей и в голову не приходило бросать вызов Генриху. Он может обращаться с Идой как с пешкой, но она уже поняла: если хочет самостоятельно выбрать свою судьбу, нужно становиться игроком, а не фигурой, которую двигают туда-сюда. А игроку полагается много думать. Прежде чем сделать ход, необходимо не только изучить правила, но и разобраться в стратегии, понять, как добиться победы.
* * *– Снова Нормандия. – Юлиана разглядывала сына. – Когда отплываете?
– Через неделю, – ответил Роджер.
Он навещал мать в ее вдовьем доме в Доверкорте. Голуби порхали у ее ног и клевали зерно, которое она сыпала. Апрельское солнце блестело на молодой траве, и воздух благоухал свежестью и зеленью. Поместье наслаждалось первым по-настоящему теплым днем, кровельная дранка едва слышно потрескивала, как будто дом осторожно потягивался и разминал невидимые руки и ноги.
– Так, значит, ты не платишь скутагий, – заметила она, имея в виду налог, который барон мог уплатить вместо ежегодной воинской службы.
– Нет, – покачал головой Роджер, – я предпочитаю сам приглядывать за своим имуществом. К тому же это дает возможность навестить Монфике, Корбон и прочие нормандские поместья.
Ее взгляд стал колючим.
– Но ты по-прежнему близок к королю?
– Я постоянно напоминаю ему о своем существовании. Непохоже, чтобы король намеревался принять решение по землям отца, но я преданно служу ему не забывая заключать союзы и заводить связи при дворе.
– Твое время настанет, я чувствую это нутром.
– Надеюсь, – вздохнул Роджер, – но этому не способствует тот факт, что деверь Гундреды назначен юстициарием. Пока в его руках столько власти, я вряд ли получу наследство.
Юлиана подняла тонкую золотистую бровь:
– Да, Ранульф де Гланвиль юстициарий, но не конец и начало всего.
– Он будет всячески служить интересам своей семьи. Мне остается лишь надеяться, что я не поскользнусь и не упаду, – криво улыбнулся Роджер. – Но я весьма терпелив.
– Ты подобен котлу с водой на медленном огне, – заметила мать. – Долго не закипаешь, но достаточно подбросить в огонь пару веток, и польется через край.
Роджер вопросительно взглянул на нее.
– Я думаю о Форнхеме.
– Сейчас все иначе, – покачал головой он. – Тогда я принял решение, поскольку меня ничего не ждало и тянуть было незачем. На этот раз в конце ждет награда… а если нет, в том лишь моя вина.
Юлиана наблюдала, как голуби клюют зерно вокруг ее изящных туфель.
– И все же, сын, в тебе это есть. Глядя, как ты скачешь верхом, я вижу, что в тебе пылает огонь.
– Я всегда владею положением, – возразил он.
– И это к лучшему, – пристально взглянула на него Юлиана.
Мимо прошли две служанки, возвращаясь из сыроварни. Обе присели в реверансе перед Роджером и Юлианой. Одна из них слегка напомнила Иду де Тосни – яркими карими глазами и блестящими темными бровями, – и взгляд Роджера на мгновение задержался на ней. Его мать, как всегда, оказалась наблюдательна.
– Возможно, в ожидании милости Генриха тебе следует найти богатую жену, – заметила она.
– Это тоже во власти короля, – скривился Роджер. – Как главный владелец лена, я не могу жениться без его позволения, а он дарует мне только то, что выгодно ему самому.
– Но разве ты не думал об этом? – Взгляд ее карих глаз был слишком проницательным, чтобы Роджер не испытал беспокойства.
– Ничего стоящего упоминания, – уклончиво ответил он. – Время терпит.
– Возможно, но, пока ты не женился и не обзавелся детьми, сыновья Гундреды – твои наследники, – предупредила она. – Поразмысли об этом.
Роджер неловко передернул плечами. Слова матери были неприятной правдой, с которой он давно смирился. Роджер не солгал ей. Он действительно не думал всерьез о том, чтобы жениться, поскольку не встретил девушки, характер и приданое которой отвечали бы его требованиям. Ида оставалась мечтой, а он был достаточно прагматичен, чтобы понимать разницу между мечтами и реальностью.