Ночью все волки серы
Когда я встречаюсь по делу с полицейскими, вроде Хамре, Мууса и Вадхейма, меня всегда тянет на размышления об их личной жизни.
У Якоба Е. Хамре с личной жизнью ясное дело все в порядке. Наверняка симпатичная жена, которая печет полезный для здоровья хлеб из муки грубого помола, у него двое розовощеких детишек; после обеда он выводит младшего на детскую площадку, а по вечерам ходит на родительские собрания к старшему; за чашкой кофе он обсуждает с соседями футбол и политику; по воскресеньям совершает прогулку в близлежащие горы, раз или два в месяц ходит с женой в кино или театр, иногда водит ее в ресторан, чтобы угостить вкусным обедом. Любовью он занимается с женой регулярно, и нельзя сказать, чтобы при этом он не испытывал страсти, хотя я бы ничуть не удивился, если после этого он спокойно встает и начинает причесываться.
Данкерт Муус, напротив, принадлежит к тому типу отцов семейства, которые требуют, чтобы к их возвращению с работы все бы стояли по стойке «смирно», обед был подан на стол, а газета, аккуратно свернутая, лежала на папочкином любимом месте на диване, чтобы потом быть прочитанной за вечерним кофе. Я предполагаю, что вечера он проводит перед телевизором, положив ноги на стол; на расстоянии вытянутой руки стоит бутылочка пива; а он ворчливо комментирует телевизионные новости, прогноз погоды или вечерний спектакль в телевизионном театре.
Судя по выражению затаенной тоски в глазах Вегарда Вадхейма, он принадлежит к числу тех, у кого личная жизнь не складывается. Не знаю, почему, но я всегда представляю его в сумрачной кухне, за столом, накрытым на двоих. На столе две рюмки красного вина. Напротив сидит женщина с длинными светлыми волосами и чувственным лицом. Они сидят, склонившись друг к другу, и говорят о чем-то для них очень важном. Время от времени мне представляется другая картина: женщина встала, подошла к окну, вглядывается в осеннюю тьму, а он держит ее за запястье; иногда я вижу, как она идет к двери, а он возвращается за стол и печально смотрит ей вслед. Я представляю, как он стоит у своей кровати и собирает чемодан, аккуратно складывает одежду, экземпляры своих двух стихотворных сборников, швыряет туда несколько спортивных медалей, потом идет в детскую и, немного постояв у двери, гладит спящих детей по головкам. Мне кажется, я как наяву вижу его спускающимся по ступенькам узкой лестницы в темном подъезде, а светловолосой женщины уже и след простыл. Три мгновения из жизни мужчины.
Вероятно, на самом деле ничего подобного не происходило. Просто мои фантазии. Выходишь из полицейского управления, и в голову лезет всякая чепуха.
А Эва Енсен?
Она являет собой улыбку, которая так долго не гаснет.
11
Что прикажете делать человеку, если на дворе июнь, а дни стоят серые, в окно стучит дождь, и капли его похожи на какую-то грязную шелуху, а твой лучший друг лежит в больнице, местная футбольная команда снова скоро перейдет из первой лиги во вторую, бутылка со спиртным опустела, и не на что купить новую.
Я сидел у себя в конторе и пытался записать все то, что запомнил из рассказов Ялмара Нюмарка, и то, что мне удалось узнать в полицейском управлении. Попытался нарисовать некую хронологическую схему, начиная с 30-х годов. Записал все, что слышал о делах Харальда Ульвена в период 1943–1945 годов, как если бы он и в самом деле был тем самым Призраком. Обвел цифру 1953 и записал все имена, которые мне были известны в связи с пожаром на «Павлине»: Харальд Ульвен (еще раз), Элисе Блом, подчеркнул двумя чертами, ведь потом она стала любовницей Харальда Ульвена, Хагбарт Хелле (Хеллебюст), Хольгер Карлсен (умер в 1953-м) и Олаи Освольд (Головешка). На полях, немного наискось, я написал еще одно имя так, чтобы оно закрыло даты войны, Конрад Фанебюст. Потом пропустил несколько лет и подошел к 1971 году: Харальд Ульвен — умер? Юхан Верзила — пропал без вести? После чего изобразил большую жирную стрелку, направленную вниз. Здесь я написал: 1981 год — Ялмар Нюмарк сбит машиной.
Сидел и смотрел на этот лист бумаги. Схема мне ничего не говорила. Ничего нового. Если и была какая-то закономерность, я ее не видел, а все улики были по крайней мере десятилетней давности. Если они вообще существовали. И если мне пришлось бы искать иголку в стоге сена, у меня было, пожалуй, больше шансов, нежели распутать это дело.
Я выдвинул ящик письменного стола, взял в руки бутылку и убедился, что она пуста. Так и есть.
Сейчас я ничего не мог предпринять. Во всяком случае, до разговора с Ялмаром Нюмарком. А это, кажется, произойдет не скоро.
Меня пустили к нему только через неделю. До этого я несколько раз говорил по телефону с Хамре, чтобы получить подтверждение выводу, который я сделал из газет, — их молчание красноречиво свидетельствовало о том, что ничего нового не произошло.
В тот день, когда я собирался навестить Ялмара, я купил букетик ландышей, пакет винограда и книгу о нераскрытых преступлениях, которую я нашел в букинистическом магазине на Марквейен (чтобы был повод для разговора).
Идти в больницу в установленный для больных час посещений — это то же самое, что идти на похороны. Присоединяешься к процессии людей с одинаковыми приношениями — коробками конфет или букетами цветов — и чувствуешь себя членом большого тайного братства: братства здоровых. И, тем не менее, не найдется ни одного человека, который, придя в больницу с визитом, не ощутил бы боли в: животе, в сердце гили уж хотя бы в затылке. Обязательно где-то заноет. Ведь тут к вам может подойти врач и оттянуть веко, чтобы увидеть тот или иной симптом. А там, глядишь, уложат на каталку и повезут в операционную прямо с букетом цветов или коробкой конфет под мышкой.
Отделение, в котором лежал Ялмар Нюмарк, было на четвертом этаже. Пациенты лежали в ряд, один за другим, прямо в коридоре. Те, кому, повезло, лежали у окна, они могли смотреть на главный корпус, куда не дай бог было попасть: он был воплощением умения разумно и изощренно вкладывать капитал в нашей стране, которая согласно всем прогнозам в скором времени должна стать благодаря нефтяному буму одной из самых богатых в мире. В конце коридора я подошел к длинной узкой палате на шестерых, которая заканчивалась маленьким, напоминавшим жилую комнату закутком. Здесь подобно морскому туману струился сигаретный дым прямо над пациентами, которые возлежали на горах подушек, подложенных под спину, и смотрели все без исключения телевизионные передачи для детей: большинству из них было под девяносто.
Ялмар Нюмарк лежал где-то посредине левого ряда, с капельницей. Если судить по внешнему виду, он потерял килограммов десять, Кожа на лице была желтая, в капельках пота, в глазах — выражение такой безнадежности, которой я никогда не замечал раньше. Одна сторона лица — сплошь в синяках и кровоподтеках, а тело перебинтовано и заклеено пластырем. Он отрешенно смотрел в потолок. Обе ноги лежали на вытяжке, правая рука в гипсе, а левая рука с растопыренными пальцами напоминала мертвого краба.
Я боялся испугать его своим внезапным появлением и потому приближался к нему очень осторожно. Он никак не реагировал на мое появление.
Это был уже отнюдь не тот сильный, жизнелюбивый человек, который так уверенно рассуждал, стучал свернутой газетой по столу, чтобы подчеркнуть какую-то мысль, а потом, закончив, как громовержец вырастал над столом. Сейчас передо мной лежал как будто его дальний родственник из провинции, его бледная копия, мимолетное облачко на пасмурном небе.
— Привет, Ялмар! — произнес я, стараясь изо всех сил, чтобы голос мой звучал бодро.
Ялмар Нюмарк посмотрел на меня, открыл рот и снова закрыл его. Человек на соседней кровати глупо захихикал. Я взглянул на него. У него были невероятно толстые очки, беззубый рот, тело все в гипсе. Смеялся он наверняка не надо мной. Он несомненно считал, что жизнь — забавная штука, несмотря ни на что. Встреча с такими людьми всегда приносит утешение. На небесах им отведут место в партере в то время, как нам всем придется стоять на галерке.