Ночью все волки серы

Узел его галстука был слегка ослаблен, в остальном вид Якоба Е. Хамре казался все таким же безупречным. Его красивое лицо было спокойно, прядь темных, аккуратно подстриженных волос с продуманной небрежностью спадала на лоб с правой стороны. Элегантный облик Хамре свидетельствовал о том, что по духу он принадлежал той, банковской стороне улицы: эдакий исполненный любезности заведующий отделом кредитов, который со скорбной миной отказывает вам в ссуде.
— Ну как там Нюмарк?
— Он уже приходит в себя. Вероятно, у нас будет возможность поговорить с ним сегодня чуть позднее.
— А что, как там с угонщиками?
Он огорченно покачал головой.
— Ничего. Мы располагаем только обычными свидетельскими показаниями, но конкретного в них очень мало. Одной пожилой даме кажется, что она видела какой-то голубой продуктовый фургон, припаркованный у обочины тротуара, за рулем которого сидел шофер, но она его не разглядела и не в состоянии дать хоть какое-то описание. Изучение отпечатков пальцев не дало никаких результатов. Мы, конечно же, направили главные усилия на розыски самого фургона, но…
— Кому он принадлежит?
— Спортивному обществу. По вечерам им не пользовались.
— А как насчет тех фактов, о которых я упомянул?
Хамре откинулся на спинку стула, положил руки на край письменного стола и какое-то время их внимательно рассматривал, будто хотел убедиться, что ногти стричь еще не пора. После этого он задумчиво произнес:
— Я навел тут некоторые справки. Порасспросил людей, знавших Нюмарка. Выяснилось… что Ялмар Нюмарк был замечательным во многих отношениях полицейским. Но у него находили один существенный недостаток. Склонность чересчур уж эмоционально воспринимать некоторые дела, которые он вел. И ему не всегда удавалось успешно завершить их. Как раз в самом конце его пребывания в должности у него было два любимых конька. Один из них — пожар на «Павлине».
Он развел руками и печально посмотрел на меня.
— И кто же, скажите на милость, среди всей нашей текучки будет думать о промышленном пожаре двадцатилетней давности, когда наши возможности и для раскрытия очередных преступлений весьма ограниченны?
— А что представляло собой то, другое дело? Кто такой этот Юхан Верзила?
Он вздохнул.
— Это было последнее дело Ялмара Нюмарка перед выходом на пенсию. В отношении этого дела у него также была своя навязчивая идея.
— Навязчивая идея? — Хамре выглянул из окна. — Сколько подобных дел бывает у нас в году! Внезапно исчезает та или иная заблудшая овца. Кого-то мы находим в поезде, следующем в Осло. Других — в волнах моря после того, как они пробили там несколько месяцев, а то и целый год. Третьи умерли от пьянства и лежат где-нибудь в жалкой меблированной комнате, пока наконец кто-нибудь не спохватится о них. Бывает, дружки изобьют в драке до смерти; условия существования в этой среде суровые. Таких происшествий множество, и их редко относят к делам первостепенной важности. Во всяком случае, если дело не явно уголовное. Дело Юхана Верзилы было именно таким.
— Расскажи мне о нем.
Он достал одну папку из левой кипы на письменном столе и начал ее перелистывать:
— Юхан Ульсен родился в Бергене в 1916 году. Был моряком и докером. Во время войны участвовал в движении Сопротивления. Страдал алкоголизмом. Привлекался за тунеядство в 1960 году. Других правонарушений не имеет. Исчез в январе 1971 года, но впервые о его исчезновении было заявлено в феврале.
— Кто заявитель?
— Женщина. Некая Ольга Сервисен. Он с ней спал, как сейчас выражаются.
— А почему она не обратилась раньше?
Он пожал плечами.
— Она считала, что он просто где-то бродяжничает.
— А что показало расследование?
Листая страницы, он произнес небрежно, Скороговоркой:
— Его так и не нашли. Формально он все еще числится в розыске. Но, насколько нам известно, он пребывает в добром здравии на Канарских островах, где светит солнце и спиртные напитки гораздо более доступны, чем в пределах наших границ.
— Существует ли какая-нибудь его фотография или словесный портрет?
 
Он снова заглянул в папку. Вынул фото и протянул мне. Типичная фотография, сделанная в полицейском участке, человек на них всегда выглядит испуганным, при ярком свете его фотографируют в фас и в профиль. Такой же испуганный вид у большинства людей и на фотографии в паспорте. Единственная разница, что в первом случае человек уже фактически занял свое место в картотеке преступников.
Лицо Юхана Ульсена, которого звали также и Юханом Верзилой, было вытянутым, как у лошади, и чем-то очень напоминало лицо Харальда Ульвена. Только уши у него были не такие огромные и глаза находились на большом расстоянии друг от друга. Он был небрит, и его губы кривила горькая, презрительная усмешка.
— Вот описание, — сказал Хамре и протянул мне лист бумаги.
Я быстро пробежал его глазами. Рост Юхана Ульсена был 1 метр 76 сантиметров, глаза голубые, а волосы темно-русые. Никаких особых примет, кроме старой раны на колене, из-за которой он хромал.
Последнюю фразу я перечитал дважды. Потом пристально посмотрел ему в глаза, у меня беспокойно сосало под ложечкой.
— Теперь я очень хорошо понимаю, почему Ялмар Нюмарк заинтересовался этим делом, — сказал я.
— Что ты имеешь в виду?
— Разве ты не читал это? Юхан Верзила так же, как и Харальд Ульвен, хромал на левую ногу. И Харальд Ульвен исчез, можно сказать, одновременно с Юханом Верзилой, в январе 1971 года.
  
9
 
— Вот материалы, касающиеся Харальда Ульвена, — сказал Хамре и извлек новую папку. Она была несколько более пухлой по сравнению с остальными. Правым указательным пальцем он постучал по третьей папке, которая по толщине превосходила две другие папки, вместе взятые.
— А здесь материалы, связанные с пожаром на «Павлине». Все, что мне удалось выяснить в этой связи.
На углу папки были видны следы паутины. Когда он дотронулся до папки, поднялось целое облачко пыли.
— Как ты понимаешь, мы предприняли основательное расследование.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Ладно. Вот…
Он раскрыл дело Харальда Ульвена. Быстро перелистал пожелтевшие документы, связанные с судебным процессом над коллаборационистом.
— Это все старые материалы, — пробормотал он. — А вот здесь… — Он открыл большой коричневый конверт и вытащил из него пачку фотографий. Равнодушно пересмотрел их и передал пачку мне. — Прямо скажем, зрелище не из приятных.
На одной Харальд Ульвен лежал на спине, и было видно, что буквально все его тело испещрено синяками и кровоподтеками. Совершенно очевидно, что он был зверски избит. Еще хуже обстояло дело с его головой. Лицо было буквально растоптано, кто-то превратил его в сплошное кровавое месиво.
Часть снимкой была сделана крупным планом, от них меня буквально чуть не вырвало. Один из кадров показывал кольцо, надетое на палец левой руки. Кольцо весьма характерное: со свастикой.
Я положил фотографии на письменный стол:
— Да уж, зрелище не для детишек из воскресной школы, — сказал я.
— Как же это им удалось опознать его? Хамре заглянул в бумаги:
— Это сделала женщина, с которой он жил. Гм, как ее, Элисе Блом.
Я уверенно кивнул.
— Она работала на «Павлине».
Он оторвал взгляд от бумаг.
— Да, ведь там же работал и Харальд Ульвен. Курьером? Так?
— Точно.
Он продолжал:
— Ну, Элисе Блом опознала его.
— Даже в таком виде?
Он снисходительно посмотрел на меня.
— Женщина, которая жила с ним на протяжении… — Снова заглянул в бумаги. — Двенадцати лет. Есть ведь и другие черты, кроме тех, которые видны на лице, Веум.
— Да-да. Я думаю даже, что… Возможно, на нее было оказано давление.
— А кольцо, оно-то явно принадлежало ему.
— Его могли надеть.
— Да, но ведь не было никаких причин сомневаться в показаниях Элисе Блом. Ее подвергли основательному допросу.