Назад, в пионерское лето (СИ)

— Что это? — спросил я.
— Не задавай дурацких вопросов — пей!
Ничего и не дурацких!
Как бы то ни было, к спорам обстановка не располагала — мне все еще требовалось правдоподобно изображать испуганного болезненным недугом пионера. Да и не дадут в СССР ребенку чего-то совсем уж вредного… Ведь не дадут же?
Напоив лекарствами, медсестра отвела меня в палату — поменьше, чем в корпусе, всего на пять кроватей, на одной из которых уже, кстати, кто-то, посапывая, дрых.
— Раздевайся и ложись! — шепотом, дабы не потревожить другого пациента, велела мне Алевтина Герасимовна. — Но если что — я тут, сразу подходи! Коли вдруг усну — не стесняйся, буди!
— Хорошо, — кивнул я.
На этом мы с ней и расстались.
  
2. Изолятор
 
Юг Московской области, 5 июня 1985 года 
Пробуждение пришло от чувства опасности — смутного и маловразумительного, но при этом неотступного. Я открыл глаза: надо мной стоял Игонин.
«Это тот самый тип, с которым я дважды дрался?» — не преминул уточнить Младший, проснувшийся, похоже, одновременно со мной.
«Да там и одного-то раза полноценно не получилось…» — позиция у меня сейчас была, мягко говоря, не очень выигрышная: лежа на спине, да еще и завернувшись в одеяло — толком ни вскочить, ни увернуться…
— Ну и что вот ты меня все время преследуешь?! — злобно прошипел между тем первоотрядник. Он был в одних трусах, волосы взлохмачены, глаза… Глаза смотрели скорее испуганно, нежели хищно. Впрочем, последнее мало что меняло: в страхе можно такого наворотить, что никакой отваге и не мечталось…
— Я? Тебя? Преследую?! — тупо переспросил я — осторожно, чтобы не заметил собеседник, выпутываясь из тесных объятий одеяла. — А разве не наоборот? — в самом деле: я, что ли, приперся за ним в изолятор?!
— Какой, на хрен, наоборот?! Нигде от тебя нет прохода: сначала в лесу у спортгородка, потом у клуба, затем на шахматах, теперь — вот тут!
— Дорожку из столовой забыл, — недобро прищурился я на него. Ноги мои были уже почти свободны, еще немного, и можно будет ими худо-бедно работать… Но это самое «немного» все же еще требовалось выгадать. — Кстати, тем вечером у клуба я вообще был не при делах! — горячо продолжил поэтому я. — На шахматах нас свела турнирная сетка — при чем тут я?.. А сейчас, — скользнув по мощному торсу оппонента, мой взгляд нечаянно ушел немного в сторону, на неубранную кровать в углу палаты, затем вернулся к Игонину — и картинка у меня в голове внезапно сложилась. — Сейчас мы снова встретились случайно! — сообщил я — не спеша, впрочем, расслабляться. — У меня ночью жутко живот схватило! Пришел в изолятор — и вот, положили сюда. Я понятия не имел, что ты тоже здесь торчишь!
— Как-то слишком уж много совпадений! — хмуро проворчал первоотрядник, но отступил на шаг — и с заметным облегчением.
— Жизнь непредсказуема, — воспользовавшись случаем, чтобы вытащить из-под одеяла руки, широко развел я ими.
— Ну да, — неуверенно кивнул Игонин. — Так, говоришь, у тебя живот болит?
— Уже, вроде, прошел…
— Ага, вот и у меня тоже прошел, вчера еще, но сразу не выписали… Васек, — протянул он мне внезапно свою широкую ладонь.
Гм… Типа, общая беда сближает, что ли?
— Андрей, — не стал отвергать дружеский жест — чем бы тот ни был продиктован — я.
Руку мне Игонин пожал очень аккуратно, как, впрочем, он это уже делал после проигранной партии на турнире — пресловутую ранку даже не кольнуло.
— Юлька, дура, испорченной черешней накормила, — доверительно поведал мне затем первоотрядник, возвращаясь к своей кровати и усаживаясь на нее. — Мне сразу показалось, что с ней что-то не так — с черешней, в смысле, а не с Юлькой… Хотя и с Юлькой тоже: думать же надо, чем человека угощаешь! Ну меня и скрутило: дристал дальше, чем видел! Думал, окочурюсь!.. Вчера днем дело было.
Тоже приняв сидячее положение — но не свешивая ног на пол — я сочувственно покивал.
— К вечеру уже отпустило, но от нашей Зои Давыдовны так просто не вырвешься, — уже с усмешкой продолжил Васек. — Сказала: в лучшем случае утром, а то и еще на день тут задержит!
 
В этот момент в нашу палату вошла Алевтина Герасимовна.
— Что за посиделки?! — тут же сурово прикрикнула она на Игонина. — Болеешь — лежи в кровати!
— Так я уже здоров! — вскинув голову, заявил первоотрядник.
— Это Зоя Давыдовна будет решать! А сейчас — живо под одеяло и градусник под мышку! — медсестра протянула ему термометр.
Скривившись, Васек подчинился.
— А твои как дела? — повернулась ко мне Алевтина Герасимовна.
— Отлично! — растянул я рот в широкой улыбке. — Все прошло, как с белых яблонь дым!
— Держи градусник, Есенин! — позволила себе скупую полуулыбку медсестра.
— Я тут, в изоляторе, почитай, каждую смену гощу, — громким шепотом поведал мне Игонин, когда женщина удалилась, оставив нас мерять температуру. — Только обычно попозже. Как совсем уж достанут все эти идиотские подъемы, зарядки и линейки — организм словно сам понимает: нужен отдых! Ну и денька на три ложусь покайфовать. Здесь ведь еще как: палат мало, кладут в них в зависимости от того, чем заболел — и нередко пацаны и девки вперемешку лежат! Лафа!
С этим нюансом лагерной медицины я и сам сталкивался — три или четыре года назад — но думал, такой порядок распространяется только на детишек из младших отрядов, а оно вон, оказывается, как… Если, конечно, Васек не присочиняет, выдавая желаемое за действительное.
Алевтина Герасимовна вернулась ровно через десять минут, и не одна — следом за ней в палату вошла сухонькая старушка с виду лет чуть ли не девяноста — лагерный врач Зоя Давыдовна Гинсбург. Настоящая легенда «Полета» — наша с Младшим мама, отдыхавшая здесь пионеркой в 50-х, ее в лагере уже застала — и уже немолодой — ну и, вон, вожатая Марина, кажется, что-то такое говорила про кого-то из своих родителей. Да что там, ходили слухи, что когда-то Зоя Давыдовна пользовала самого Ленина — не в «Полете», конечно, в Горках! Чушь, скорее всего, но такое болтали.
Медсестра собрала градусники.
— У обоих — 36,6, — доложила она доктору.
— Славно, — кивнула Зоя Давыдовна. 
Затем она нас осмотрела — сначала Игонина, потом меня. Позадавала вопросы — примерно те же, что вчера звучали из уст Алевтины Герасимовны.
— Не усматриваю ничего серьезного, — подвела итог врачиха, обращаясь не к нам, а исключительно к медсестре. — До полдника понаблюдаем, если все так и останется — будем сих орлов выписывать!
— Зачем до полдника? — робко подал голос Васек. — Почему не сразу? Сегодня соревнования по шашкам, я должен участвовать!
— Можете кормить, — проигнорировав первоотрядника, бросила Зоя Давыдовна Алевтине Герасимовне — и величаво удалилась. 
— Черт! — буркнул Игонин, когда ушла и медсестра. — По шашкам я в пролете!
«А когда турнир? — осведомился у меня Младший. — Я в шашки неплохо играю, можно было бы звездочек на “Артек” заработать!»
Я переадресовал его вопрос соседу по палате.
— Как обычно, в пять дня, — сообщил тот.
«Успеем, если отпустят к полднику!» — обрадовался мой внутренний собеседник.
— Так успеваешь же, — в свою очередь заметил я Игонину.
— Какое там! Отбор-то будет раньше, до обеда! — вздохнул Васек. — Больно уж много желающих выступить!
А, ну да, у нас в «Данко», наверное, так же…
На завтрак Алевтина Герасимовна принесла нам суховатый вареный рис и крепкий, но несладкий чай — ну да, своего рода диета для едва переставших болеть животов. Интересно, лагерная кухня на изолятор отдельно готовит?
«Меня спрашиваешь? — откликнулся Младший. — Если что, я не в курсе».
«Пожалуй, вопрос был риторическим…»
Еда, кстати, оказалась довольно вкусной, в тарелке у нас с юным пионером не осталось ни зернышка — а вот пустой чай мы допивали уже разве что не как лекарство, через силу.
Игонин свою порцию тоже съел с аппетитом.