Назад, в пионерское лето (СИ)

К слову, всерьез резать кого-то «розочкой» мне не доводилось даже в 90-е. Угрожать применением, как вот сегодня — да, было дело пару раз, но пускать в ход — к счастью, нет… Переть рогом на наставленную на тебя острую стекляшку — это нужно либо совсем мозгов не иметь, либо напрочь затуманить их алкоголем, а то и чем позабористее. Последнее, вроде бы — все же не про пионерский лагерь…
Но самого по себе грозного оружия в руках для бескровной победы и здесь могло оказаться недостаточно.
«Я так сразу и понял», — должно быть, принял между тем мое неопределенное «ну…» за безусловное «да» Младший.
«Я понял, что ты понял, — в том числе на этом, признаться, у меня и строился расчет. — Знаешь, у японских самураев был такой обычай, — продолжил я. — Прежде чем пустить в ход мечи, они устраивали дуэль взглядов. И случалось, что, увидев в глазах противника собственную смерть, один из воинов капитулировал без боя. Вот и Игонин с его прихвостнями поступили так же…» 
О чем я умолчал, так это о том, чей взгляд так напугал сбежавших первоотрядников. Не мой — в душе я был в себе далеко не так уверен, как стремился показать, и это запросто могло проскользнуть. Нет, Младшего — который как раз воспринимал мой настрой однозначно: победа или смерть. Именно это, ослабив контроль, я и позволил прочесть в наших глазах противникам. 
Но знать об том моему юному пионеру пока не стоило — а то, глядишь, в следующий раз не сработает. А что его, этого следующего раза, не случится, зарекаться я бы не рискнул.
«Ты мне все-таки при случае расскажи про будущее, — задумчиво произнес Младший. — Хотя бы в общих чертах».
«В планах», — кивнул я.
За этим безмолвным разговором мы добрели до корпуса, вошли внутрь, поднялись на второй этаж. Полтора десятка шагов по коридору — и вот уже и наша палата…
«Стой!» — встрепенулся вдруг Младший, едва мы переступили порог.
«Что такое?» — недоуменно нахмурился я.
Кстати, при нашем появлении все разговоры в палате, гул которых был слышан и в коридоре, резко, словно по команде, стихли.
«Кровать!» — многозначительно бросил тем временем Младший.
«Что кровать? Объясни толком!»
«Похоже, она “заминирована”!»
Я присмотрелся: и в самом деле похоже: покрывало слегка сбито, спинка, пусть и самую малость, но, вроде бы, наклонена…
Тема известная: каркас ложа лагерных кроватей крепился к спинкам на этаких металлических крюках-кронштейнах. Не представляло ни малейшей сложности, приподняв, с них его снять — и облокотить на самый краешек. Тогда при малейшей нагрузке — например, если кто-то неосторожно на кровать присядет — вся конструкция шумно падала. Ну а дальше — по обстоятельствам. Можно было просто поржать над жертвой, а можно — накинуть на нее, растерянную, одеяло и устроить «темную»…
Но на «темную» я, вроде как, пока не наработал — значит, скорее всего, меня хотят просто выставить на посмешище.
«Наверняка это все Михеев!» — заявил Младший.
Нехорошо прищурившись, я оглядел палату. Ант и впрямь был здесь, сидел на кровати у левой стены — должно быть, спальное место ему уступил один из «миньонов», помнится, перед обедом оно было кем-то занято. Михеев смотрел на меня — как, собственно, и все остальные присутствующие. Вот только не в лицо, а куда-то в район пояса. И что-то взгляд Томилинского короля совсем не лучился самодовольством, не назвал бы я это и «покер фейсом» — в глазах паренька метались растерянность и даже что-то похожее на испуг.
Недоумевая, я посмотрел вниз — и все понял: моя правая рука по-прежнему сжимало пресловутую «розочку». Больше того, вниз по стеклу сбегала алая струйка — не иначе, разбивая бутылку, я сподобился что-то себе порезать… Надо же, даже не заметил!
Как бы то ни было, со стороны это, должно быть, смотрелось жутковато.
«Черт! — буркнул Младший. — Я думал, ты ее там бросил!»
«Я тоже».
«И что будем делать? С кроватью, и с… этим?»
«Что, что…»
Демонстративно покачав головой — ну что, мол, за детский сад устроили — я неспешно подошел к своей кровати и внезапно для всех, даже для Младшего, ударил по ней подошвой кеда. Еле успел отдернуть ногу — задняя спинка отлетела в сторону, заодно сбив подвернувшийся деревянный табурет с чьей-то одеждой, а каркас панцирной сетки с грохотом обрушилась на пол. Упал только один край — «заминировали» кровать не с обеих сторон. Значит, точно о «темной» речь не шла — чисто высмеять хотели.
 
С передней, накренившейся спинки кровати соскользнул и спланировал на пол повешенный мной туда перед обедом пионерский галстук. Первым моим порывом было его немедленно поднять, но я удержался.
— Я отлучусь на пару минут, — ровным, подчеркнуто спокойным тоном проговорил я, оборачиваясь к Михееву и остальным. — Надо кое от чего избавиться, — слегка приподнял руку с «розочкой». — И когда вернусь — чтобы все стояло как положено! — кивнул я на обвалившуюся кровать — и в звенящей тишине вышел в коридор.
Ближайшая известная мне урна располагалась снаружи, возле крыльца, так что пришлось мне сперва спуститься вниз, а затем снова подняться. Кровь из пореза на пальце — короткого, но, кажется, глубокого — не то чтобы хлестала фонтаном, но сочилась довольно сильно, капая на пол, так что, вернувшись на второй этаж, направился я не прямиком в палату, а сперва — в туалет. Вот когда ледяная вода из крана оказалась в тему! 
Под струей я держал руку где-то минуту. Кисть вконец закоченела, но палец, вроде бы, кровоточить перестал.
Спать, спать, по палатам, 
Пионерам и вожатым! 
Спа-ать, спа-ать… 
Сигнал горна к отбою на тихий час застал меня выходившим в коридор. Понятно, как и в прошлый раз, немудреный текст я додумал сам.
Я был уже на полпути к палате, когда из-за двери вожатской выглянула сердитая Марина.
— Резанцев, что за хождения после отбоя? — строго прикрикнула она на меня. — Можете не спать, если не хотите, но в тихий час все должны находиться в кроватях!
— Палец порезал, — продемонстрировал я на это поврежденную руку. — Ходил промывать.
— Дай посмотрю, — потребовала вожатая, то ли не поверив, то ли проявив положенную ей по должности заботу.
Я протянул ей кисть, успев подумать, что раз кровь уже не идет, так себе получится доказательство моих слов. Но будто по заказу из ранки появилась густая темно-красная капля.
— Зайди, я обработаю, — потребовала Марина, мотнув головой в сторону вожатской.
— Не надо, все уже почти прошло! — зачем-то заспорил я.
— Делай, что тебе говорят! — потянула меня за собой ответственная комсомолка — у нее и значок соответствующий на груди красовался, если что. — Нам тут только какого-нибудь столбняка не хватало!
Вожатская оказалась тесной комнаткой на двоих — ясное дело, делила ее Марина не с Вадимом, а с девушкой, вожатой третьего отряда. Той, впрочем, сейчас здесь не было — должно быть, укладывала внизу собственных подопечных.
Распахнув висевший на стене металлический ящичек с красным крестом на дверце, Марина принялась один за другим вынимать оттуда какие-то разномастные склянки, пока не добралась наконец до пузырька с зеленкой.
— Может, лучше йодом? — осторожно предложил я. 
— Йод на открытую рану лить нельзя! — с апломбом заявила вожатая, откупоривая снадобье.
— Тоже мне рана!
— Не спорь! 
Порез был густо смазан, после чего вожатая распечатала упаковку бинта и принялась щедро наматывать мне его на кисть — так, словно у меня там и впрямь руку надвое распороло, не меньше!
— Хватит! — снова взмолился я. — Куда столько?
— Много — не мало! — заявила Марина.
— Ну и как мне теперь пионерскую рубашку стирать? — сам не знаю, зачем я произнес это вслух.
— Никаких стирок! — заявила вожатая. — Рану не мочить! 
«Ну, хоть не будем каждые пять минут бегать руки мыть!» — язвительно пробормотал Младший.
— А как же тогда быть с рубашкой? — не унимался я — уже не то чтобы совсем без задней мысли.