Концерт Чайковского в предгорьях Пиренеев. Полет шмеля
Но потом я отбросила эту мысль. Я и так была в их полной власти, им не было нужды меня обманывать…
Все, что они хотели сделать со мной, они могли сделать сразу, не вступая со мной ни в какие разговоры.
Нет, понимала я. Вася действительно не захотел отдавать деньги сейчас. Он на самом деле поставил свой срок — десять дней. Это правда. Вот только, что будет через десять дней? А если он и через десять дней не заплатит? Что тогда будет со мной?
Тело мое болело от энергичных вторжений, от грубости. Было мучительно стыдно лежать тут, растоптанной и униженной…
Открылась дверь и вошел старший. Он оценивающе посмотрел на меня и подошел к кровати.
— Больно было? — сочувственно сказал он. Я молчала и старалась отвести взгляд.
— Конечно, больно, — как бы отвечая сам себе, сказал он. — Зураб с Ахмедом — парни не промах. От них и не такие женщины стонали и плакали. Я слышал, как ты стонала, — добавил он.
Я молчала и ничего не хотела отвечать. Тогда старший закурил сигарету и присел рядом со мной на кровать. Он курил и серьезно, внимательно смотрел на меня.
— Это все твой муж виноват, — сказал он спокойно. — Скажешь ему потом спасибо. Я уж упросил хозяина ждать до завтра. Хозяин сначала не разрешил. Как услышал, что муж твоей деньги не принес, так рассвирепел! Сразу кричал на меня: «Затрахать ее… Затрахать, чтобы ходить не могла. Чтобы только кричала!» Но я не согласился. Я его просил подождать до завтра… Он согласился со мной. Но муж твой… Такой человек. Что же теперь сделаешь?
— А кто ваш хозяин? — спросила я вдруг. Сама не знаю, почему я это спросила. Старший прикусил губу и ответил:
— Это не твое дело. Одним словом, плохо тебе теперь будет, — он помолчал, докурил сигарету, потушил ее, затоптав ботинком на полу, и таким же ровным сочувственным тоном сказал: — Давай, раком становись… Нечего долго разлеживаться.
Я не ожидала этого от него, ведь он был довольно человечен со мной и сокрушался, и вытаращилась на него. Но он не обратил на это внимания и вновь приказал:
— Давай становись быстро. А то как всыплю по заднице…
Это был как бы другой человек. Он высказал мне свое сочувствие и сказал даже, что очень сожалеет, что я попала в такую ситуацию по вине мужа. Но потом он повел себя как и все остальные здесь. Он решил, что если уж все равно так со мной получилось, то зачем же ему упускать свое удовольствие…
— Что же поделаешь, — сказал он, снимая штаны и забираясь сзади на меня, когда я встала в требуемую позу. — Теперь терпи. Я тебе сейчас задам.
И он задал мне…
До того момента я еще как-то была способна смотреть со стороны на происходящее. Было больно, неловко, стыдно, обидно… Но я еще оставалась человеком. Когда же за меня принялся старший, я просто обезумела. Да-да, я потеряла себя.
Он поставив меня в унизительную позу, вошел в меня так, словно зондировал. Я кричала, билась в его руках. Моя рабски согнутая спина с завязанными руками подскакивала и изгибалась… Глаза вылезли из орбит от напряжения, волосы растрепались и упали на лицо.
— Вот так… Вот так, — приговаривал он, сидя на мне. Он даже привстал и уселся на моих подставленных ему и оттопыренных бедрах.
Мужчина подскакивал и брал в руки мои отвисшие и болтающиеся груди. Он мял их и мучил так, что я была уверена в том, что у меня останутся синяки. Потом я получила этому подтверждение.
Мне было не только больно. Самым страшным для меня оказалось мое собственное поведение. Дело в том, что я ужасалась себе, я ужасалась тому, что со мной делают, но вела себя невольно именно так, как ожидали от меня… То есть я хочу сказать, что если с первыми двумя парнями я была скована и находилась как бы в оцепенении, то теперь я неожиданно для себя раскрепостилась.
Меня не оставили равнодушными грубые ласки мужчины. Я сучила широко расставленными ногами, трясла бедрами, стонала… Неожиданно я поймала себя на том, что двигаюсь ему в унисон.
«Какой стыд! Какой ужас! Какой позор и какое несчастье случилось со мной», — думала я, а сама одновременно налезала поглубже на плоть мужчины, болезненно и сладко трепетала всем телом, вертясь на ней…
Это меня поразило. Я не ожидала от своего тела такого подвоха. Не ждала, что оно подведет меня в такой момент.
Очень хотелось остаться гордой и неприступной жертвой. Очень хотелось остаться холодной и презрительной жертвой. Жертвой, которая не может сопротивляться, но внутренне выше своих палачей.
Именно этого и не получилось. Не берусь судить, как произошло бы на моем месте с другими женщинами. Не знаю. Наверное, у каждой это очень индивидуально. Но я оказалась плохой гордячкой. Потому что меня, что называется «проняло». Против моей воли, разумеется.
Скажу даже больше — я стыдилась этого, я презирала и ненавидела себя за это. Я уговаривала себя…
«Как ты можешь, — говорила я себе, содрогаясь от позора. — Тебя грубо оседлал какой-то кавказец. Он терзает тебя, мучит, он мнет твое тело. А ты распласталась под ним и сладострастно стонешь. И двигаешься ему навстречу. Тебе больно, он унизил тебя, а ты еще чувствуешь вожделение. Как не стыдно!»
Но с собой я ничего сделать не могла. Я могла проклинать, могла плакать и рыдать о своем падении, но факт остается фактом… И он не укрылся он внимания мужчины. Когда все закончилось, он слез с меня и вдруг сказал прямо и открыто:
— А может, и не дурак твой муж. Такая сучка ему досталась… Бесстыжая шлюха. Правильно Зураб говорит: все вы — наши подстилки, — он сказал это равнодушно, голосом удовлетворенного самца. И презрительно.
Я лежала, уткнувшись лицом в железные прутья кровати, и не смела пошевелиться. Тогда старший, застегнув одежду, молча вышел из комнаты. Я больше была ему не интересна.
А я осталась опять одна со своим позором и ужасом.
Меня охватил озноб. Наверное, после того, как мною овладели подряд трое мужчин. И они не церемонились со мной. Что, в общем, не удивительно. Удивительным было мое поведение.
Я не покончила с собой, не разбила себе голову о стену. Нет, я лежала на кровати и плакала.
После этого я перестала различать день и ночь. Я уже перестала понимать, сколько времени прошло с того момента, как все это началось. Все слилось в одно сплошное сношение…
Все трое мужчин пользовались мною постоянно. Они входили ко мне по одному и по двое, иногда — все трое сразу. Они делали это в любое время суток — как только кому-то из них приходило это в голову.
Я лежала, почти не вставая, на железной кровати и постоянно дрожала от страха, что вот сейчас они войдут опять. И опять будут иметь меня во всех мыслимых и немыслимых позах и видах.
И они будут делать это грубо, глумясь надо мной. Они будут стоять вокруг и глумиться надо мной, смеяться, плевать в мое трясущееся голое тело. Да-да, они в конце плевали на меня. А я только съеживалась под их плевками. Я не имела возможности вытирать плевки, и они просто засыхали на моей спине, ягодицах, на груди, на лице…
Они извергались во все отверстия моего тела. Рядом с моей кроватью стояло ведро. Оно испускало зловоние, но я перестала это замечать. Я сама стала казаться себе такой же зловонной… Да, я превратилась в сосуд нечистот, куда мужчины, смеясь надо мной, сливали свою похоть. А я принимала это в себя, рабски подставившись и широко раздвинув ноги, и разинув ротик.
Ночью меня вели выливать из моего ведра. Пальто мне больше не давали. Голая, я ковыляла к дощатому туалету и выливала там все. Потом брела обратно, в комнату, где горел свет и где стояла жесткая железная кровать.
Мое тело стало все в красную сеточку оттого, что я сутками лежала под тяжелыми мужчинами голая на этой незастеленной кровати. Прутья впивались в тело, но я этого не замечала. Я работала. Работала тяжело, пыхтя и отдуваясь… Работала бесконечно.
Троих мужчин я почти перестала различать. Знала только, что Зураб больно хлещет ладонью по ягодицам и грудям. Что Ахмед выкручивает соски и заталкивает в горло так глубоко, что перед глазами идут цветные круги. Что старший из них доводит меня до иступления в позе раком…