Концерт Чайковского в предгорьях Пиренеев. Полет шмеля
— Да он, сволочь такая, спать завалился. Ублюдок, сукин сын. Нализался, как сапожник.
Для нее все было просто, и мое изощренное коварство ее не тронуло.
— А потом, я ведь не одна. Вот какой у меня кавалер, — сказал она игриво и ткнула локтем в бок молчаливого Федю. Она заказала себе шампанского, самого дорогого, конечно, хотя сомневаюсь, чтобы она могла оценить букет французских вин, а Федя взял себе лимонад.
«Вот ведь какие трезвенники попались», — подумал я, вспомнив о том, что сегодня днем Герман, сидя со мной, тоже пил лимонад.
— Интересно, а здесь танцуют? — спросила как бы в пустоту Люся, потряхивая своими кудряшками. Глазки ее беспокойно бегали по столикам, фиксируя все происходящее. Видно было, что она делает это без всякого смысла, просто машинально, от неспособности оставаться с собственными мыслями и чувствами. Да и были ли они у нее вообще?
Пара за дальним столиком поднялась. При этом я увидел, что у женщины замечательная фигура — стройная, с крупной грудью, особенно подчеркнутой облегающим платьем. Теперь стало ясно, что платье хоть и скромной расцветки, но настоящее вечернее — отлично сшитое из явно дорогой ткани.
Они прошли мимо нас, и я напряг слух, чтобы понять, на каком языке они говорят между собой, но они прошли молча. Зачем мне было интересно узнать это? Не знаю, наверное, я инстинктивно почувствовал, что именно в связи с этими людьми мне что-то предстоит…
Они ушли, и ничто больше не задерживало меня тут, в баре. Не сидеть же в самом деле с этими двумя… Не стоило тогда и из России уезжать…
Я встал, извинился и пошел на улицу. Там было такое же веселье. Шатались толпы народа, так же пестро и разнообразно одетого. Многие магазины уже были закрыты, зато для многочисленных кафе наступил час расцвета. Они стоят тут пустые целыми днями, и если посмотреть на них в течение дня, то удивляешься как они не прогорают. На самом же деле они открыты днем для чистой формальности. Они ждут вечера и ночи, когда начинается настоящая работа.
Все же народу на улице было слишком много, и мне, утомленному длительной дорогой, стало неуютно находится там.
— Мы чужие на этом празднике жизни, — сказал я себе фразу из бессмертного лексикона Остапа Бендера и пошел обратно в отель.
Я вышел во внутренний двор отеля. Посреди него стоял бассейн, теперь пустой, воду из него спустили до утра. По бокам были рассажены кусты, образовывавшие причудливой формы живую изгородь. Я прошелся вдоль нее, исследуя окрестности. Надо мной светили яркие южные звезды, а чуть ниже — огни зажженных окон отеля.
И тут я услышал звуки. Было темно, я был один в этой части двора, и потому не сразу сообразил, откуда идут эти звуки и что они должны обозначать.
— А! А! Так! Да! — стонала женщина тонким голосом где-то рядом со мной. Стоны были однообразными по содержанию и варьировались только по тембру голоса и степени визгливости. Иногда они становились громче, а иногда — тише и глуше…
Вероятно, я остался незамеченным, потому что звуки не прекращались. Я вскоре понял, что идут они из-под одного из кустов. Там, по другую сторону живой изгороди кто-то занимался любовью.
Первой моей реакцией было повернуться и уйти — так же неслышно, как я приблизился сюда. Визионизм, то есть подсматривание никогда меня не привлекали. Даже в детстве, когда мальчишки из моего класса лазали посмотреть на женскую баню из соседнего двора, я к ним не присоединялся.
За это меня не уважали мальчишки. Им казалось высшим признаком мужественности вскарабкаться на дерево и часами, зацепившись там как обезьяна, висеть, наблюдая сквозь запотевшее окно, как в бане моются голые женщины.
— Голые бабы, голые бабы, — шепотом шепелявили дворовые мальчишки, выкатывая глаза. Но я никогда не лазал с ними…
Вот и сейчас я решил, что в мои тридцать три было бы странно начать увлекаться подобными вещами. Я уже остановился и приготовился к отступлению, как меня смутило нечто.
— Так, милый, так, — заныл женский голос по-русски. — Еще сильнее, пожалуйста, посильнее… Вот так, да, хорошо…
Не стану далее приводить все эти слова, которые она хрипела в пароксизме. Любителям порнографических фильмов все эти слова знакомы. Они как правило и составляют всю лексическую часть подобных кинопроизведений: «Так, еще, да, сильнее»… Вот, кажется и все, чем богат язык страсти.
Меня заинтересовала родная речь, слышащаяся из-под кустов в маленьком испанском городке.
Я осторожно заглянул через кусты. На траве лежали два человека. Они не разделись и занимались любовью прямо в одежде. Впрочем любовью это вряд ли можно было назвать, потому что людей этих я знал. Не то, чтобы хорошо, но все же достаточно…
Я увидел раскинутые в разные стороны тощие ножки Люси, а среди них — крупный зад молчуна Феди. Зад ритмично поднимался и опускался. Это напоминало паровой молот, который я однажды видел во время школьной экскурсии на завод.
Федя работал. Он выполнял ответственное поручение, и видно было даже со стороны, что он старается вовсю…
Я убрал голову и скрылся из виду.
«Ай да Федя, — думал я, возвращаясь к освещенной площадке со столиками. — Хороша жизнь у охранника. Пока пьяный хозяин спит, он трахает его неудовлетворенную жену. Ловко устроился».
Потом мысли мои приняли другое направление.
«А может быть, это у него наоборот — самая неприятная часть работы, — подумал я с внезапной жалостью. — Он ведь тоже человек… Может быть, ему все это очень неприятно. Вот я бы, например, совсем не хотел бы трахать эту несчастную Люсю. Почему же я думаю, что это так уж приятно бедному Феде? Да, тяжела жизнь русского охранника. Даже за границей…»
В баре веселье было по-прежнему в разгаре. Я решил опрокинуть еще одну порцию крепкого напитка прежде чем идти спать.
«Теперь все. Теперь с меня хватит, — подумал я, получив из рук бармена искомое. — На сегодня культурная программа выполнена. Я увидел все, что мог и даже то, чего не должен был видеть. Пора спать».
Я выпил виски одним глотком и уже почти собрался уходить, но тут на стул возле меня водрузился Федя.
«Какой вы быстрый, — хотел я ему сказать. — Вы уже успели застегнуть штаны?»
Тем не менее, хоть эта фраза вертелась у меня на языке, я счел за благо промолчать. Федя мог не оценить всей тонкости европейского юмора и отреагировать неадекватно…
— Мужик, — сказал Федя тяжелым голосом. — Ты ничего не видел. Запомни.
— Что вы имеете в виду? — спросил я его с невинным видом. Ведь Федя был там за кустами ко мне задом, и не мог меня видеть. Да я и смотрел-то на них всего одну секунду.
— Сам знаешь, — сказал Федя все таким же ровным угрожающим тоном. — Не придуривайся. Чего ты видел — ты не видел. А то…
— Ладно, — быстро сказал я в ответ. — Не волнуйся. Я ничего не видел. Весь вечер просидел тут и никуда не выходил. Теперь ты спокоен? Да мне и вообще наплевать на все. Это не мое дело, так что ты можешь не волноваться.
Федя взял себе еще один лимонад и стал пить его с видимым удовольствием, двигая треугольным торчащим кадыком.
— Я и не волнуюсь, — сказал он спокойно. Тут он был, видимо, прав. И не лгал. Вряд ли он был способен к такому сложному чувству как волнение…
— А просто за Люську будет неприятно, — сказал он вдруг, скосив на меня глаза. — Она баба несчастная. Витька пьет которую неделю и не может ничего… А ей, конечно, хочется… Вот я и согласился. Если Витька узнает — ей плохо будет. Он — зверь поганый.
— А тебе ничего не будет? — спровоцировал я Федю на дальнейшие откровения.
— Нет, мне не будет, — ответил он равнодушно. — Просто бабу жалко. Вот она сейчас к нему пошла… И что она там с ним хорошего увидит? Вот я и трахаю ее иногда.
— Иногда? — вскинул я брови. Мне показалось странным это выражение.
— Ну да, когда хорошо попросит, — сказал Федя, и из горла его донеслись неведомые звуки. Вероятно, это он смеялся…
— Но ты — молчок, понял? — повторил он, строго глядя на меня.