Концерт Чайковского в предгорьях Пиренеев. Полет шмеля

Тяжела жизнь этих мышек. Но, наверное, такова их судьба. В конце концов, они, как и все люди, сами выбирают себе жизнь. Или, наоборот, жизнь выбирает их.
Жизнь ведь выбирает не только счастливчиков. У нее — у жизни — много вакансий. Есть и вакансии неудачников, страдальцев. И они тоже должны быть занятыми.
Вот, например, моему брату Василию выпала судьба, или вакансия, лежать трупом в ледяном морге…
Итак, Зина приготовила мне чай в моем кабинете, и я стал пить его, обсуждая с ней и с помощником по труппе вызовы актеров на завтрашнюю репетицию. Список был большой. Дирекция захотела почему-то, чтобы я поставил им «Ричарда Третьего» Шекспира. А это ведь пьеса с большим количеством действующих лиц. У нас почти столько артистов в труппе, так что для всех нашлись роли, пусть небольшие.
Вот тут и раздался междугородный звонок. Я снял трубку, и как будто что-то заранее кольнуло меня в сердце.
С чего бы? Ведь ко мне в театр по делам часто звонят из разных городов. Приятели, с которыми вместе заканчивал театральный институт, а теперь они «разбрызгались» по всей стране… Или по поводу гастролей, чаще мифических в наше время из-за подорожавших расходов на перевозки… Так что не такая это редкость — междугородный звонок. Но этот почему-то сразу взволновал меня. Наверное, правильно говорят, что человек способен чувствовать на расстоянии.
— Марк, это ты? — раздался сквозь помехи женский голос, и я не узнал его.
— Да, — подтвердил я, пытаясь сообразить, кто же это звонит.
— Ты не узнал меня? Это Лариса.
— Какая Лариса? — чуть было не спросил я и в то же самое мгновение сообразил, что Лариса — это жена моего двоюродного брата Василия из Петербурга.
— Привет, — сказала она безжизненным голосом, как бы выполняя некую формальность.
— Привет. Как дела? — спросил я, уже понимая, что это не простой звонок. Потому что, хоть мы и были довольно хорошо знакомы с Ларисой, она сама мне никогда не звонила. Незачем было. Василий — тот звонил, и я ему тоже. Но Ларисе это было ни к чему…
— Васю убили, — сказала она коротко и зарыдала в трубку.
— Как убили? — не сразу поверил я. — Кто убил?
— Откуда я знаю, — сквозь рыдания ответила Лариса. — Убили. Приезжай. Ты можешь приехать?
Я опустил на секунду трубку. Вот тебе и раз… Слишком это было неожиданно. Хотя кто же предупреждает заранее о таких вещах?
— Так ты приедешь? — опять спросила она.
Я услышал ее голос и поднес трубку к уху.
— Конечно, приеду, — сказал я. — Только ты объясни, пожалуйста, что случилось.
— Приедешь — узнаешь, — ответила она и как будто хотела положить трубку.
— Это несчастный случай? Что-нибудь с машиной? — спросил я все же, но Лариса явно не была склонна вдаваться в объяснения по телефону.
— Нет. Его убили по-настоящему, — сказала она. — По-настоящему — это значит, что не несчастный случай. Это понятно.
— Я приеду завтра, — сказал я раздельно в трубку. — Ты будешь дома?
— Я буду тебя ждать, — сказала она. — Нужно ехать опознавать тело, а я одна боюсь. Приезжай, пожалуйста. — Она опять заплакала.
Связь прервалась. Наверное, на моем лице все было написано, да и слова «убили», конечно, тоже были услышаны. Зина и помощник по труппе, оцепенев, сидели напротив меня и смотрели молча во все глаза.
— У вас какое-то несчастье? — спросила наконец Зина дрожащим голоском.
— У вас случилось несчастье? — в свою очередь спросил помощник по труппе. — Ваше лицо…
— Не у меня, — почему-то машинально ответил я, уставясь в одну точку, — у моего брата. — Потом спохватился, какую глупость я сказал, и добавил: — То есть, у меня, конечно. Несчастье случилось у меня. У брата уже все в порядке. С ним больше несчастья не случится. Его убили.
— О Боже, — хором сказали они оба и одновременно встали. Хором сказали, хором встали. Все как в театре… То есть мы ведь и есть в театре.
— Вам нужно ехать, — сказала Зина решительным голосом, и голос ее стал вновь таким же жестким, каким бывает по внутренней трансляции. — Билет до Петербурга?
Я кивнул. Голоса доносились до меня как сквозь туман и перед глазами тоже все расплывалось. Какой ужас, подумал я. Какой ужас…
 
— Сейчас я пришлю к вам Зиновия Ароновича, — сказала Зина и они вместе с помощником по труппе выскочили в коридор.
Я остался один. Медленно обвел глазами стены кабинета. Вот висят фотографии над столом. Много разных, но среди них есть и одна, где мы сняты с Василием. Он — мой двоюродный брат. Но у нас обоих нет родных братьев, так что мы часто говорили полушутя, что за неимением родных братьев, двоюродные тоже считаются родными…
Мы даже профессию получили почти одну и ту же. Только я стал режиссером, а он — театральным критиком. Василий младше меня на пять лет. Значит, ему сейчас тридцать. Должно быть тридцать. Теперь ему уже не тридцать, подумал я. Теперь он шагнул в вечность…
Мы могли бы учиться вместе в одном институте, только на разных факультетах. Так бы и получилось, если бы не эти пять лет разницы. Так что в том году, когда я закончил институт, он только поступил на свой театроведческий факультет.
А я в тот же год поехал по городам и весям нашей страны ставить спектакли. Сначала постановка в Орле, потом — в Липецке… Затем меня занесло в Кемерово, оттуда — в Барнаул. И так далее, как у всякого «очередного» режиссера, который мотается с постановками. Не то чтобы это была тяжелая жизнь, нет. Многим нравится. Но для этого нужно иметь соответствующий характер. Так сказать, цыганскую натуру. Перекати-поле. Тут пожил, поставил, заработал. Там пожил, поставил, заработал… Вот так и ездишь по стране, живешь в гостиничных номерах, и оставляешь по пути своего следования в городах свои спектакли, брошенных случайных женщин, и иногда, наверное, детей, про которых не знаешь, твои это или нет…
Есть десятки режиссеров, которым такая жизнь по душе. Мне же она наскучила довольно скоро, и я захотел осесть. Москва и Петербург были не для меня. «Очередным» режиссером я больше быть не хотел, а главным меня бы никто не сделал. Конкуренция слишком большая. Приличных театров мало, и в них сидят главные режиссеры-зубры. Или волкодавы, что точнее. И никого они не пустят на свое место. Хоть они и старые, но до смерти своих постов не бросят. И вокруг каждого такого уже вьется десяток орлов-очередников. И все ждут его смерти, чтобы попытаться занять его место. Одному повезет… Как поется в старинной пиратской песне: «Двенадцать человек на сундук мертвеца…» Так что зацепиться в Москве и Петербурге я и пытаться не стал, не могу унижаться. Тем более, если это унижение почти бесперспективно.
Вот потому я и осел наконец тут, главным режиссером в драмтеатре областного центра средней руки. Советские власти, находившиеся при последнем издыхании прежнего режима, еще успели дать мне двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Правда, телефон провести не успели. Несколько месяцев им не хватило для того, чтобы окончательно устроить мою жизнь. Грянул август девяносто первого, обком партии опечатали грубые милиционеры, и на этом мои номенклатурные блага закончились…
Тем не менее я продолжал сидеть здесь, в этом городе по двум причинам. Во-первых, привык. А во-вторых, до Петербурга только ночь езды на поезде. Хочешь — сел и приехал. И прошелся по Невскому, вышел на родную Моховую, посмотрел на обшарпанные стены Театрального института…
И каждый раз, в каждый приезд я останавливался у Василия. Даже был гостем на его свадьбе. Правда, с Ларисой мы так и не стали друзьями, но это бывает часто и не имело никакого значения. Врагами же мы тоже не стали… Так, равнодушные знакомые. Тоже неплохо.
Василий, в отличие от меня, никуда не поехал за счастьем. Он рассудил, что если будет Божья воля, то он и в Питере неплохо устроится. А если не будет таковой — то езди хоть на край света…
Конечно, по специальности Василий работать не стал. Это уж было бы совсем глупо. Нельзя же оставаться нищим, даже если ты имел глупость стать театроведом. Ошибки молодости нужно вовремя исправлять. Вот Василий и занялся бизнесом, когда это стало возможно.