Демоны ледяных гор-Тайны рода. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Напавшие, осознав, что я начал использовать силу, взвыли и увеличили натиск.
Что ж, и я начал двигаться быстрее, хотя тело и так работало на пределе.
Но тут такая ситуация: стоит дать слабину, и всё! Некому будет строить автомобили, лечить Марту, кататься на коньках с Полиной, воспитывать сына… Некому будет поставить ублюдков Волковых на место! И точно некому будет узнать, какая сволочь портит мне жизнь! Ну и наказать эту сволочь конечно же тоже будет некому!
Так что, я терпел и продолжал отбиваться.
И снова в какой-то момент невесомый меч из моей ци стал невыносимо тяжёлым.
Когда-то я уже чувствовал такое… А ещё усиливающуюся тошноту…
Я не сразу понял, что это, но вскоре до меня дошло: как только я пустил в меч смешанную ци, я стал впитывать чёрную ци врагов. Как будто какой-то заслон открылся.
Каждый раз, когда я попадал по кому-нибудь из вражеских воинов, в меня вливалась чёрная ци. В то время, как враги получали свои раны. И падали либо сражённые моим мечом, либо лишённые всех жизненных сил.
А мне становилось всё хуже и хуже.
И тут стоял вопрос: кто вперёд скопытится? Я от отравления чёрной ци или они от моего клинка?
В конце концов, настал момент, когда я больше не смог поднять меч. Более того, меч просто исчез. А я рухнул, с одной стороны лишённый сил, а с другой, — отравленный чёрной ци.
Я всё ещё был жив. Лежал на животе. В снегу. Небо было мне, как одеяло, а земля, как постель. Я чувствовал себя абсолютно пустым. Никакой силы, никакого движения ци. Ни красной, ни чёрной, ни золотой.
Хотя нет, золотая была. Где-то там билось сердечко нерождённого ещё пока сына. Оно было как пламя свечи в абсолютной темноте — налетит ветерок, и задует.
Позволить этому произойти я не мог.
И хотя совершенно не чувствовал тело, заставил себя подтянуть руки к груди и приподняться на руках.
От навалившейся тошноты и головокружения упал.
Но огонёк сильнее заколебался на ветру, и я снова заставил себя приподняться. И резким рывком… ну насколько смог… подтянул сначала одну ногу, а потом другую.
Встал на четвереньки.
Постоял немного, собираясь с силами.
Рывок и поставил ногу на ступню.
Чуть не завалился от головокружения. Но взял себя в руки и поставил на ступню вторую ногу.
Потом медленно, не делая резких движений, поднялся. Постоял, ловя равновесие и собирая силы для того, чтобы сделать шаг.
Совершенно не к месту вспомнилась мудрость китайского философа Лао-цзы: «Путь в тысячу ли начинается с первого шага».
Усмехнулся, и сделал этот самый первый шаг.
За ним — следующий. Потом ещё. И ещё. И ещё…
Я просто переставлял ноги в направлении трепещущегося на ветру огонька, вокруг которого разливалось золотистое сияние.
Оно стало для меня маяком, главной целью, смыслом теперешнего существования.
Я должен был дойти до этого огонька и защитить его. Иначе смерть.
Я не боялся смерти. Я уже умирал. Ничего страшного в этом нет. Для меня.
Но я не мог допустить, чтобы погас огонёк. Никак не мог допустить.
Поэтому я шагал и шагал, переставлял ноги снова и снова.
Я не чувствовал холода. Я вообще ничего не чувствовал. Я просто шёл. Потому что иначе не мог.
Вроде бы я пересёк защитный барьер. А может мне это только показалось. Не знаю. Просто в какой-то момент вроде как передо мной взметнулись вверх алые мотыльки. Или это звёзды в глазах закружились…
Но я не останавливался. Даже чтобы подумать и осмыслить. Или передохнуть. Потому что понимал: стоит мне остановиться, и я не смогу больше сделать ни шага.
Я переставлял ноги. Хотя в глазах у меня было темно. И если бы не огонёк, я не знал бы куда идти. Я бы вообще никуда не пошёл.
Упал я на крыльце. Просто не смог поднять ногу. По ровной дороге мог идти, а вот на ступеньку поднять ногу не смог.
Попробовал ползти, но смог подняться только на одну ступеньку.
Потянулся, чтобы подняться на следующую и услышал где-то на периферии голос Матрёны:
— Владимир Дмитриевич, что с вами?!
 
И следом другой голос — Прасковьи:
— О, духи милостивые! Скорее сюда! Помогите!
Потом меня кто-то куда-то нёс.
Вроде бы китаец спрашивал:
— Что случилось с молодым господином?
И Прасковья отвечала ему:
— Да кто ж знает? Ушёл, сказал, что скоро вернётся. Ну и вернулся… Уже таким.
Потом китаец раздел меня и что-то сделал, отчего мне стало теплее. А потом ушёл, сказав кому-то, кто сидел рядом со мной и от кого исходило такое родное золотистое сияние:
— Схожу, посмотрю! Нужно понять, что произошло.
А потом стало спокойно, потому что огонёк горел ровно и больше не трепыхался на ветру.
И я понял, что теперь всё будет хорошо.
Выдохнул и закрыл глаза.
Я проснулся от осознания того, что слышу. Я не открывал глаз. Лежал, слушал и наслаждался звуками. Наслаждался их обычностью и повседневностью.
Не сказать, чтобы действительно было что слушать. Просто повседневные звуки — самые обычные. Кто-то ходил по комнате и поскрипывали половицы. Вот он сел на краю кровати, и кровать прогнулась. Шмыгнул носом.
Я знал, что на кровать села Матрёна. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы понять это. Я чувствовал исходящее от неё золотистое сияние. От него было тепло и по-домашнему уютно. И это давало чувство покоя.
Не хотелось думать ни о чём. Хотелось просто лежать с закрытыми глазами и слушать.
Напитавшись золотым сиянием, я решил посмотреть, что там с моей культивацией. И погнал ци, чтобы просканировать организм, посмотреть, как он работает.
Ци была вязкой, тягучей, двигалась лениво, как кисель.
Но меня это не остановило. Я лишь укрепил волю и продолжил воздействовать на ци. Несмотря на то, что получалось не очень. Но я понимал: это нужно сделать, нужно разогреть, чтобы моя ци не стала застывшей смолой.
Потихоньку раз за разом я прогонял ци по меридианам, заодно рассматривая их. Причём, гонял ци не только красную, но и чёрную, и золотую.
И чёрные, и красные каналы были в некоторых местах сильно разрушены, и я, прогоняя ци, укреплял стенки и расчищал заторы.
Зато каналы золотой ци стали глубже и, если можно так сказать, полноводнее!
Да, золотой ци определённо прибавилось! И это радовало.
Но я всё равно прошёлся по стенкам золотых каналов, укрепляя их, и вернулся к красным и чёрным. Продолжая гонять ци, заставляя её двигаться. Потому что движение — это жизнь. Как только движение прекратиться, жизнь тоже остановится.
Я ведь хорошо помнил, до каких скоростей разгонял свою ци — камни плавились и я взлетал над землёй! А сейчас моя ци еле-еле двигалась.
Скрипнула дверь и в комнату вошёл китаец. Я узнал его по шагам.
— Что там? — спросила Матрёна.
— Молодой господин принял неравный бой, — негромко ответил китаец. — Ну почему он пошёл один?! — Последние слова он буквально выкрикнул. Но потом взял в себя в руки. — Молодой господин справился, он настоящий воин! — уже спокойнее закончил китаец.
— Ему можно помочь? — спросила Матрёна.
— Всё, что мог, я сделал, — ответил китаец. — Теперь всё зависит от него.
— Мо Сяньчик, родной, — взмолилась Матрёна. — Если что-то нужно ему, ты только скажи!
В её голосе прозвучало столько боли, что я открыл глаза и прохрипел:
— Да жив я, жив!
Лучше б я этого не делал!
Матрёна тут же с рыданиями кинулась мне на грудь.
— Владимииир Дмитриевиииич! — запричитала она. — Дорогоооой! Что же вы так пугаетеееее!
— Тише, тише! — прошептал я и попытался похлопать девушку по спине.
Но рука поднялась с огромным трудом и сильнейшей болью в забитых мышцах. Я аж поневоле застонал.
Матрёна тут же отстранилась и погладила меня по груди:
— Простите меня! Вы раненый, а я…
Но я уже нашёл её руку на кровати и ласково сжал её.