В объятьях олигарха

— Какая жертва, если я перед вами?
— В том, что ты живой, твоей вины нет. И потом, повторяю, это не ты. Завтра принесу «Теорию перевоплощения» Исидора Губкина. Поднаберешься ума. Читать не разучился?
— Не знаю, давно не пробовал.
— Это надо быстро поправить. Входи в образ. Мой сын без книги спать не ложится. Ты — интеллектуал, по убеждениям — матерый глобалист–рыночник. Потомок славного рода знаменитых купцов Переверзевых из Забайкалья. Все предки поголовно сгнили в сталинских лагерях. Ничего, наставники натаскают, но времени в обрез. Не больше трех недель.
— А потом что?
— В дорогу, Саша, в дорогу. Отправишься на стажировку в Штаты как полномочный представитель компании «Оникс–петрониум». Это многих славный путь. Пройдешь полный зондаж с блокировкой подсознания. Если справишься с тестами, не засветишься, дадут туземную лицензию на коммерческую деятельность. Хватит прятаться за па- почкину спину. Пора становиться болванчиком с индивидуальной пресс–картой.
— Думаете, получится? — усомнился Климов.
Поймал во взгляде Деверя чудный свет. Свет глубинного родства, теплый, живительный, целебный.
— У тебя все получится, сын. — Голос Деверя непривычно дрогнул. — Впереди большие дела. Кудесница в тебе не ошиблась… Кстати, ты так и не рассказал, как она выглядит? Я ведь до сих пор думаю, Марфа — это нечто вроде древнего мифа о Белом озере. В реальности ее нет.
— Она есть, — уверил Климов и положил руку на грудь. — Она здесь.
— Все, все, — заторопился Деверь. — Кончаем базар. Вон твоя красавица спешит с угощением.
Зуля прибежала запыхавшаяся, раскрасневшаяся — действительно безупречная имитация живых тканей, причем в совершенной форме. Принесла оплетенный кувшин, серебряные стаканчики и пакет с ярко–оранжевыми апельсинами. Два стаканчика, не три.
— А себе? — удивился Деверь. — Разве не составишь нам компанию, красна девица?
Зуля смущенно моргала, в светлых глазах тлели смоляные зрачки. Если себе представить воплощенную добродетель, осколок минувших, первоначальных времен, — то вот она, соблазнительная и доступная.
— Мне нельзя, добрый господин, — прошептала застенчиво. — Я на работе. Только по разрешению Меркурия Гне- довича.
— Хорошо, считай, я с ним договорился… — Деверь наполнил стаканчики золотистой жидкостью из кувшина, протянул один Климову, второй Зуле. — Ну–ка, молодежь, примите во славу демократии, а я уж по–стариковски за вами.
Медсестра еще поманерничала, оглянулась по сторонам — садик пустой, — лихо опрокинула стакан, как водичку сглотнула. И синяя жилка на стройной шее запульсировала. С благодарностью поклонилась, вернув стакан Деверю.
Митя тоже выпил — и сразу понял, что никогда прежде не пил настоящую водку, пробавлялся исключительно суррогатом. В груди огонь и по затылку будто шарахнули кулаком. Куда там витаминному морсу. Опасался, кинет в сон — ничего подобного. Напротив, день посветлел, хотя солнышка нет на небе.
Выпил и вторую — уже вместе с Деверем. И тут же он стал прощаться. Митю обнял, потерся лбом о его лоб, Зулю ущипнул за бочок дружески.
— Приглядывай за сыном, сестричка. Он один у меня — надежда и гордость.
— Я вся в его власти. — Зуля срывающимся голосом искусно имитировала опьянение. — Господин бездействует.
— Напрасно, сын, — усмехнулся Деверь. — Попользуйся, пока есть возможность. Экспериментальная штучка. Клинике обошлась почти в половину лимона. Стоишь таких денег, красотка?
— Я ничего не стою, — промурлыкала Зуля. — Я вся ваша даром.
Через день Климову делали последнюю пересадку кожи. Его перестали накачивать снотворным, и он был в ясном сознании. Оперировал Меркурий Гнедович, биомедсестра, как обычно, ассистировала. Операционная была ярко освещена фитолампами с излучением обезболивающих ароматов. Доктор за работой без умолку молол языком. Хвалился успехами, какие сделала косметология буквально за последние годы. Революция, как и во всей медицине, началась с того дня, когда мировым декретом было разрешено повальное клонирование человека. Труднее всего оказалось — наверное, Саша помнит, — преодолеть тупое сопротивление мечети и православной церкви, оказавшихся в конечном счете главными барьерами на пути прогресса. Решить дело миром, как известно, не удалось, хотя предпринимались самые доброжелательные попытки урезонить священнослужителей, боровшихся, понятно, не за архаические нравственные устои и маразматические заповеди, а за ускользающую власть над человеческими душами, дающую возможность контролировать и тратить колоссальные средства. Наконец мировое правительство вынуждено было принять единственно верное, судьбоносное решение: обе религии были запрещены по закону и отныне их адепты и последователи приравнивались к террористам, коммунистам, фашистам, скинхедам и двухголовым мутантам, расплодившимся на острове Пасхи.
 
— И вот вам результат, Саша, — радостно приговаривал доктор, лепя Климову на поясницу лоскут желтоватой, свежей, только что из раствора, его собственной кожи. — Десять лет назад вы с такими ожогами пробултыхались бы сутки–двое в тубе с эмульсией — и поминай, как звали. А теперь выйдете от нас новенький, как отполированный доллар.
— Эй, осторожней там, — недовольно пробурчал Климов, лежавший неудобно на боку. — Все–таки не скота кромсаешь.
Доктор замер в изумлении, растопырив руки. Зуля, расценив паузу по–своему, заботливо промокнула ему лоб чистой марлицей.
— Ну–ка, ну–ка, — возбужденно крякнул доктор. — Повторите, Саша, что вы сказали?
— Не нукай, не запряг, — отозвался Климов. — За такие башли, какие батяня отстегивает, мог бы, говорю, поаккуратнее штопать, козел.
— Вот! — торжественно провозгласил Меркурий Гнедо- вич. — Кажется, мы имеем случай мгновенной стабилизации подсознания. Но что меня больше всего восхищает, так это стойкость адаптационных реакций у руссиянских особей.
— Меркурий, никак обидеть хочешь? — угрожающе заметил Климов.
— Упаси Бог, Саша, упаси Бог! Напротив, благоговею. Посудите сами, за двадцать–тридцать лет в России будто несколько эпох переменилось, от прежних обычаев ничего не осталось, население сократилось на две трети, и только бизнес–класс сохранил стиль поведения и даже особенности речевого сленга. Поразительно устойчивое сословие. Ничто его не берет.
— Короче, Меркурий, — раздраженно бросил Климов. — Кончай грузить, принеси лучше мобилу, надо батя- не звякнуть.
— Значит, вспомнили, кто вы такой и что с вами случилось?
— Тебе интересно, да?
— Ну… как лечащий врач…
— Как лечащий врач в натуре… не зарывайся. Давай мобилу, сказано тебе.
…Через час Климов сидел в палате возле зеркала и внимательно разглядывал свое новое лицо. Еще на нем горели свежие рубцы и штопка, особенно от висков к шее, но уже видно было, что это чужой. Сухие, обветренные, незнакомые черты. Ничего родного, внятного. В глазах лихорадочный блеск. Мать родная не узнает, а есть ли она у него? Когда–то, сто лет назад, были и мать, и отец, совковое отродье, не вписавшееся в рынок, зачем о них помнить.
Труднее с рыжей «матрешкой». Она то и дело, в самую неподходящую минуту, возникала в сознании, то птичьим окликом, то незримым прикосновением, погружающим в головокружительное забытье. Это мешало полному преображению, от ее присутствия следовало избавиться в первую очередь.
Климов покосился на медсестру, застывшую у двери в позе послушания. Белый халатик обтягивал стройные фор
мы, казалось, стоит голяком. Для верности Климов осушил стакан водки из плетеной бутылки.
— Раздевайся и ложись, — распорядился равнодушно. — Поиграем в секс.
— О–о–о, — простонала Зуля, летя к нему, как на крыльях. — Неужели созрел, любимый?!
Но он ничего не почувствовал, держа в руках, ощупывая, тиская дрожащую, наэлектризованную горячую плоть. Тормозило где–то в мозжечке. Климов растерялся.
— Эй, подожди. — Он отстранил извивающуюся куклу. — Не спеши, не на скачках. Умеешь стимуляцию делать?