В объятьях олигарха
— Значит, Марфа считает, время пришло?
Если бы только Марфа, подумал Климов, но лишь молча кивнул.
— Жертвоприношение, — сказал Деверь. — Попахивает средневековьем.
— По многим признакам мы туда и вернулись, разве не так?
— И ты готов стать жертвенной овечкой?
— Я же здесь.
— Да здесь, вижу… — Деверь задумался, глаза потухли. — На подготовку уйдет не меньше месяца.
— Кудесница так и сказала.
— Ты разговаривал с ней сам?
— Я разговаривал с тем, что она собой представляет.
— Понимаю. — Каким–то неосознанным движением Деверь дотронулся до его плеча. — Сколько тебе лет, юноша?
— Двадцать два. Это имеет какое–нибудь значение?
— Откуда ты родом?
— Из города Раздольска, из самых недр. — Митя решил, что любопытство Деверя дает и ему право спросить кое о чем. — Правду ли говорят, Прокл Савельевич, будто вы владеете тайной погружения?
— Это все глупости. Вечный сумрак, как и вечная жизнь, доступны лишь Господу нашему… Почему выбрали генерала? По моему разумению, Марк Губельман больше подходит. Символическая фигура. На все времена.
Митя удивился: Деверь говорил с ним, как с посвященным.
— Не моя компетенция, Прокл Савельевич. Я исполнитель.
— Нет, Митя, ты не просто исполнитель. Кто дважды безнаказанно пересек зону… Скорее запечатленный, хотя сам этого не осознаешь… Хорошо, оставим до времени… Вернешься в «Гостиничный двор» и будешь жить там как мышка. Связи не ищи. Встретимся перед самой акцией.
— В бистро были ваши люди, Прокл Савельевич?
— Возможно, наши, возможно, ваши… Просьбы, пожелания есть?
— Банкир этот саратовский?..
— Без подмеса, не опасайся. — Он тронул носком ботинка мирно посапывающую негритянку. — Через минуту очнется. Справишься с кобылицей?
— Постараюсь. — Митя скромно потупился.
Деверь хотел еще что–то сказать, но передумал. Поднялся из кресла — высокий, громоздкий — неловко обнял Митю:
— Держись, герой! — Бесшумно ступая, скрылся за дверью.
* * *Проснулся Митя оттого, что кто–то возился, сопел на полу. Свесил голову вниз: на тебе, «тимуровец» Ваня Крюк. Голубенькие, мутноватые глазенки на бледном личике лукаво сияют.
— И что дальше? — спросил Климов. — Что прикажешь с тобой делать?
— Известие принес, — солидно отозвался «тимуровец».
— Какое?
— Дядьку помнишь, Митрий, на площади? Который к Зинке Сковородке отправил? Петюней погоняют.
— Ну?
— Я его видел. Просил передать, на ваше поручение еще деньги нужны. Из той пятнашки, какую обещали. Я его на хрен послал. Старый хрыч, халявщик, да, Митрий?
— Это все известие?
«Тимуровец» ужом переместился на середину комнаты, там ему казалось безопаснее.
— Мало, что ли? Хочешь, перчиков надыбаю?
— Каких еще перчиков?
— Которыми черти похмеляются. Сладенькие такие. Кроме меня, никто не знает, где взять.
Диво не то, что пацаненок к нему привязался, это нормально, но как в номер просочился: окно–то закрыто. Вместо того чтобы выяснить это, Митя спросил:
— Ты реальный «тимуровец», Ваня?
— А то? На две больницы подписался.
За последние месяцы Климов обвыкся с человеческими эмоциями, но неожиданный прилив жалости к бесприютному маленькому сородичу был все же в диковину. Звание тимуровца, в честь великого просветителя России Егора Гайдара, присваивали любому беспризорнику (их в Москве легион), после того как брали на учет в городском диспансере и вживляли под кожу регистрационный чип. По достижении десяти, двенадцати лет, в зависимости от состояния здоровья, меченые проходили окончательную пересортировку для сдачи тех или иных органов. Самых крепеньких в законсервированном виде отправляли в свободный мир.
— И сколько тебе осталось куролесить? — полюбопытствовал Митя, сглотнув комок в горле.
— Может, полгода, а то и больше, — равнодушно ответил пацаненок и, розовея от собственной смелости, вдруг добавил: — Можно посижу на кровати, дядя Митрий?
Митя чуть подвинулся — и «тимуровец», просияв, взлетел с пола и примостился у его ног. Такое счастливое, обалдевшее и вместе с тем испуганное выражение Митя видел только у стерилизованных, перевоплощенных руссиян на пунктах голосования, куда их сгоняли два–три раза в год для свободного волеизъявления. Та же смесь тоски и очарованности. Похоже, панцирный лежак с лакированными спинками, прикрытый серым гуманитарным одеялком, представлялся ему царским ложем.
— Прямо не знаю, как быть. — Пацаненок не отводил прояснившихся глаз, спокойно ждал верховного решения. — Видишь ли, Ваня, — развил мысль Климов, — по любому тебе не стоит таскаться за мной. Сам сказал: полгода не тронут, а мой путь, поверь, намного короче. 4
— Как это может быть, дядя Митрий? При твоих бабках? — При чем тут деньги… Убирайся, Ванька, отсюда подобру–поздорову. Я тебе не отец и не мать.
Теплым тельцем мальчик прижался к его пяткам.
— Дядя Митрий, я много чего умею, обузой не буду. Так одиноко одному в городе. А вдвоем помирать намного легче. Не гони, пожалуйста.
Митя подумал: когда–нибудь они заплатят за все.
ГЛАВА 26
ИЗ ДВОРЦА НА ВОЛЮ
Патиссон прописал желатиновую успокоительную ванну, ее делали два раза, утром и на ночь: под присмотром доктора я опускал ноги в тазик с раскаленной коричневой жижей, густой, как масло, на ушах болтались клеммы, подключенные к незнакомому прибору, на котором доктор с важным видом делал какие–то замеры. Ванна производила двойное воздействие — нижняя часть тела до пупка горела, как в огне, зато грудь и голову словно прихватывало морозцем, — новейшее, как уверял Патиссон, достижение психотерапии. После этой процедуры я лежал на кровати час–полтора совершенно без сил, борясь с чудовищной депрессией, похожей на черный смог… И вдруг в приоткрывшуюся дверь проскользнул Вова Трубецкой, удалой помощник Гаты. Меня не то чтобы озадачил его приход, но перепугал до смерти. Всегда улыбчивый, синеглазый майор был хмур, сосредоточен и двигался так, как будто стал невидимкой. Грешным делом я принял его за посланца смерти и решил, что пробил последний час. Не хватало Абдуллы, но, скорее всего, азиат ждал в коридоре.
— Опять на расстрел? — поинтересовался я. — Или придушите прямо здесь?
— Не сходи с ума, писатель. — Трубецкой приблизился кошачьей походкой. — Я к вам от известной нам обоим особы.
— Я уж догадался… Но чем я провинился? Главу переписал с поправками, приступил к следующей. Можешь передать господину Оболдуеву.
Наконец–то Трубецкой раздвинул губы в привычной улыбке — и у меня немного отлегло от сердца. Может, он случайно заглянул полюбоваться на писателя–зомби. К таким посещениям я привык, кто только ко мне теперь не заглядывал.
— Отдыхаю после желатиновой ванны, — добавил я неизвестно зачем. — Сейчас опять начну печатать.
— Я от Лизы, — сказал майор многозначительно.
— От Лизы? А что ей понадобилось? — На мякине меня не проведешь. — Ведь ее батюшка отменил занятия.
Трубецкой немного посуровел, присел на пуфик возле кровати.
— Конечно, Виктор Николаевич, у вас нет оснований мне доверять. Но у меня записка. Вот, прочитайте.
Он протянул клочок бумаги и я, притворясь идиотом, отшатнулся. Замахал руками, словно увидел змею.
— Какая записка? Зачем мне читать? За кого вы меня принимаете, Вова? Это что, провокация?
— Обыкновенная записка, что с вами? Да возьмите же, возьмите…
— Не надо мне ничего, не надо!
Некоторое время мы были заняты тем, что он протягивал, а я отталкивал его руку, юлой вертясь на постели, все глубже вдавливаясь в угол. И лишь когда он замахнулся кулаком, я выхватил записку и прочитал. Почерк Лизы, вряд ли кто–нибудь его подделал, не тот случай. «В. Н., смело доверьтесь Т… Л.».
— Шифровка? — спросил я.
Трубецкой залез двумя пальцами в рот и покачал левый клык. Пугал, что ли?
— Да, Патиссоныч веников не вяжет, — сказал он задумчиво. — Но я не могу ждать, пока ты очухаешься.