В объятьях олигарха
А Марфа в хибенке сидит, из оконца поглядывает. Главный генерал, сука отвязная, по кличке Проколотый Баллон, команду дал: выкурить стерву напалмом. И чем кончилось, как думаешь, Митяй?! — У опекуна глаза светились вдохновением.
— Почем я знаю.
— Взрыв произошел наподобие ядерного. Вся округа запылала, все войско полегло, кроме Проколотого Баллона. Он заговоренный оказался, с легкими из нержавейки. От него потом сведения получили, как из черного ящика. А на месте скита, слышь, Митяй, забил родник чудодейственной силы. Кто набредет, кому удастся водицы испить, тот две жизни живет заместо одной…
Возбуждение у Лехи угасло, глядел на новобранца с подозрением.
— Кажись, Митяй, не совсем веришь, а?
— Почему не верю? Очень даже верю. Мало ли чудес на свете. У меня был знакомый бомж, дядька Григорий…
— Погоди со своим Григорием… Марфа и есть чудо. Напряги умишко–то. Как ее можно увидеть, пока сама не позовет?
— И то верно, — согласился Митя. У него прежде не было друзей, Леха первый, кто открыл ему душу, и Митя испытывал такую нежность к сильному, ловкому, неустрашимому, чуть–чуть заколдованному ратоборцу, как если бы увидел свое отражение в проточной воде.
В награду за успешный экзамен ему разрешили свидание с Дашей. Причем тут была такая тонкость: он на это свидание не напрашивался. Вообще никого о «матрешке» не спрашивал и не знал, что с ней. Даже бывая у полковника, из гордости делал будто и не помнит ее, а Улита, лукаво поглядывая, молчал. Митя строго соблюдал неписаное правило: настоящий мужчина, хоть и руссиянин, не станет переживать из–за бабы, это стыдно, унизительно, но тоска томила с каждым днем все пуще. Рыжая крепко запустила ноготки в его сердце, не отпускала ни во сне, ни наяву. Бывало, после утомительного дня только приклонит голову на камушек, только веки сомкнет в блаженной усталости, кажется, пинками не подымешь, а она, рыжая затейница, тут как тут. Присядет рядом, пальчиком прикоснется к губам: «Бедный Митенька, устал мой мальчик, ой–ой- ой!» Он руки протянет, чтобы обнять, а в них пустота. Откроет глаза — да вот же она, озорница, смеется, строит умильные рожицы. Глубокая зелень, как тина, в очах. «Ну, что же ты, Митенька, хочешь, возьми, я не прячусь»… Разбери после этого, где сон, где явь.
А тут, после утренней пробежки через бурелом Данилка Гамаюн отозвал в сторонку:
— В монастырь найдешь дорогу, Митяй?
— В какой монастырь?
— Дак в тот, где зазноба осталась.
Митя насторожился, но в глазах у сотника ничего, кроме приязни.
— Найду, коли надо, а что?
— Ничего. Можешь навестить, но так, чтобы к вечеру вернуться.
— Зачем мне это? — не поддался Митя.
— Не хочешь, не надо. Я ведь…
— А кто разрешил?
— Моего слова, выходит, мало? — ненатурально нахмурился сотник.
— Сам знаешь, что мало, Гамаюн.
— Что ж, верно… Улита тебе кланяется. Доволен старик, как ты русалку изобразил.
* * *У ворот в поселок, на дощатом настиле встретил его не кто иной, как кудлатый Егорка, гонец по особым поручениям. Заплясал, обрадовался, словно вернувшемуся родичу. Когда шли по улице, женщины в палисадниках приветливо их окликали, махали платками — и не только Егорке, как в первый раз, но и Мите. Двое голопузых детенышей вывалились из калитки, с визгом покатились под ноги. Егорка подбросил к небу одного, Митя — детеныш повис на ноге — второго. Значит, его принимали за своего. Он и сам чувствовал себя своим. Серые избы, огороды, скотину на дворах, просветленные лица женщин — все вокруг видел каким–то новым, умиленным зрением.
Миновали кирпичное здание, где его принимал полковник Улита (следующие два раза Митя встречался с ним в лесном бункере); так же на крылечке сидел дюжий детина в тельняшке, с звуковым ускорителем, но на сей раз не грозился пульнуть, напротив, весело окликнул:
— Эй, Егорша, заходи, чайку попьем. Баранки свежие есть.
— Некогда, — отозвался гонец. — Тетка Дуня вернулась, не знаешь?
Детина надулся.
— Не сторож я твоей тетке, Егорша.
В самом конце улицы, у крайнего дома, на огороде молодая женщина, низко согнувшись, пропалывала клубничную грядку. Митя ее не сразу узнал. В длинном сером платье, раскинувшемся колоколом, с головой, туго схваченной темной косынкой, волос не видать, — крестьянка и крестьянка. Женщина подняла голову, сверкнули изумруды глаз, и Митя обмер, будто от изнеможения. Даша выпрямилась, уронила руки, покачнулась — и снова он услышал заветное, сердечное:
— Ой, Митенька!
Чуть позже сидели в избе у оконца, и Даша угощала его клюквенной настойкой. Егорка откланялся, не заходя на двор. Понимал, времени у них мало, и не стал мешать.
Разговор вязался плохо, Митя чувствовал, перед ним другая женщина, незнакомая, не та, которая была раньше, не «матрешка», не мутантка, не просветленная, а какая–то чужая. Как поживаешь, спросил Митя. И Даша охотно рассказала, что поживает хорошо, в трудах и молитвах, ни о чем не жалеет и никуда больше не стремится. С ней еще восемь на- сельниц, но сегодня с утра все отправились в лес по грибы.
— Тебя почему не взяли?
— На мне ужин и уборка по дому, — спокойно ответила Даша. — Сам ты как, Митенька?
Митя сказал, что у него тоже все в порядке, на днях поставили в дружину. Похвалился, что прошел первое испытание и все им довольны, включая полковника Улиту.
— Не о том говорим, да, Митенька? — улыбнулась Даша.
— О чем еще говорить? — будто удивился Митя. — Повидались, и ладно.
Черная тоска его давила, похожая на наркотическую ломку.
— Спасибо за угощение… Пожалуй, пойду. К вечеру добраться надо, а путь неблизкий.
Стал подниматься, круша железо в позвоночнике, но Даша первая вскочила, повисла на нем. Так тяжко повисла, что оба упали на пол. И там, лежа на полу, Даша по секрету прошептала в ухо:
— Не могу без тебя, Митенька. Как хочешь, а вовсе не могу. Пожалей меня, голубчик.
Также шепотом Митя уточнил:
— Может, без секса скучаешь?
— Наврала я все, Митенька. Ничуточки мне не хорошо, плохо. Покоя как не было, так и нет. Не могу без тебя, миленький мой.
— Что же делать? Надо терпеть.
— Возьми с собой.
— Куда? В лагере женщин нету, мужики одни.
Поплакала Даша немного, и так они крепко обнялись, что усыпили друг дружку. Разбудили их женщины, когда вернулись домой. Солнце уже пошло на закат, и Митя заспешил. Даша кинулась провожать, но ее не пустили. Пожилая бабенка напутствовала его в сенцах:
— Не оставляй ее надолго, женишок. Точится бедняжка.
— Как это точится?
— Худеет, линяет, разве не видишь? Старается, как умеет, а выйдет худо. Помочь только ты можешь. Иначе помрет.
— От какого же вируса?
— Любовь — самая страшная болезнь на свете, москвич. — В печальных женских глазах мерцало высшее знание, какое дается лишь страданиями, но Митя даже именем ее не поинтересовался.
В$ю обратную дорогу думал о Даше, о том, что могло случиться с крохотным матрешкиным умишком.
Допустим, Даша занедужила любовью, о которой писали в старых книгах, и допустим, это смертельно. Но эта штука не может быть заразной, почему же тогда, обнимая ее, погрузившись в глубокий сон, он сам вдруг поверил, что они уже на небесах? И почему так тягостно пробуждение?
В лагере, едва на подламывающихся ногах добрел до блиндажей, к нему кинулся Леха Жбан и сообщил потрясающую новость, которая враз вышибла из башки все глупости.
— Завтра пойдешь в стратегический центр, — выдохнул Леха.
— Что еще за центр?
— Не верил про Марфу, сам ее увидишь.
В сдавленном голосе Лехи звучало нечто большее, чем уважение. Может быть, зависть.
— Откуда знаешь? — спросил Митя.
— От верблюда, — ответил друг.
ГЛАВА 20
ПАШИ ДПИ. ДОКТОР ПАТИССОН
Он похож на игральный автомат, это трудно объяснить. Плотный, в светлом костюме, с круглым, добрым лицом, украденным очечками с сильной оптикой и с золотыми дужками, аккуратно, в стиле «ретро» причесанный, на высоком, розово–влажном лбу как минимум два высших образования, а приглядишься и мелькнет в голове — да это же игральный автомат.