В объятьях олигарха
— Некоторые так называемые писатели, — мягко объяснил магнат, — пребывают в убеждении, что только их род занятий связан с вдохновением, с парением духа и прочее такое. Надеюсь, вы не принадлежите к их числу?
— Нет, — сказал я.
— Бизнес, уверяю вас, требует не меньшего таланта и творческих усилий… Кстати, я с вашими сочинениями не знаком, полагаюсь на мнение Гарика. Хочу предупредить: от своих сотрудников я требую полной отдачи. Так что придется попотеть. Я человек занятой, не всегда распоряжаюсь своим временем, как того хотелось бы, поэтому вы, Виктор, должны быть постоянно на расстоянии вытянутой руки, если я понятно выражаюсь… Какой сегодня день?
— Пятница, — ответили мы с Гарием Наумовичем.
— Правильно. Значит, завтра в половине десятого жду у себя на даче. Гарик объяснит, где это. С ним же будете решать все бытовые вопросы. Если… — Он не договорил — зазвонил один из телефонов на столе, позолоченный, с перламутровой трубкой. Оболдуев некоторое время слушал молча, хмурясь, потом недовольно буркнул: — Хорошо, подготовьте документацию, сейчас буду.
Обернулся к Гарию Наумовичу:
— Поедешь со мной, придется кое–кому прочистить мозги.
У меня спросил:
— Тебя как зовут, напомни, писатель?.
Я сказал: Виктор Николаевич. Магнат протянул руку.
— Правильно. Значит, Витя, до завтра. Постарайся не опаздывать. Не люблю.
ГЛАВА 3
У ДРУГА В РЕДАКЦИИ
Не долго думая я поехал к Владику Синцову, в «Вечерние новости». Мы вместе учились на журфаке, когда–то дружили, делили хлеб–соль. До сей поры поддерживали приятельство и иногда оказывали друг другу мелкие услуги. Нас связывала ностальгия по беззаботным студенческим временам и кое–что еще, о чем сказать нельзя, чему не учат в школах… Владик не одобрял мое затянувшееся писательство, не приносившее ни доходов, ни славы. Сам он сделал приличную карьеру в журналистике и сейчас процветал, входя в совет соучредителей крупного информационного агентства. Кроме того, заделался политологом и даже вел еженедельную (правда, ночную) колонку на кабельном канале. Приглашал и меня пару раз и за каждое выступление платил двести долларов, из рук в руки, минуя всякую бухгалтерию. Он был хорошим парнем, не жадным, веселым, всегда готовым посочувствовать чужой беде. Конечно, поварившись несколько лет в адовом котле, да еще соприкасаясь с политическим бомондом, Владик волей–неволей перенял характерные черты интеллектуальной деградации, но в этом было больше актерства, чем истинной сути. К примеру, мог некстати зайтись ужасным, визгливым смехом, как Починок, либо изрекал сентенции с грозным рыком, подражая удалившемуся на покой Борису, но внутри — уж я‑то точно знал — по–прежнему оставался добрым, задумчивым человеком, с которым мы когда–то проводили целые ночи в блаженных беседах за бутылкой портвешка.
Я приехал к нему, чтобы получить информацию.
И я ее получил. Услышав, о какой акуле идет речь, Владик увел меня из своего кабинетика, напоминавшего небольшой склад макулатуры, в нижний буфет, где подавали наисвежайшие бутерброды, прекрасный кофе с пенкой и бочковое немецкое пиво. Я пожалел, что за баранкой, а то бы тоже заправился кружечкой–другой. Мы устроились в уголке, но разговор то и дело прерывался, Владика окликали знакомые, и по тому, как с ним здоровались и как он отвечал, можно было легко догадаться, кто и какое занимает положение в здешней иерархии. Я рассказал, что Боров предложил мне работу, но какую, не уточнил, и как Владик ни допытывался, все равно темнил, неизвестно почему. Только намекнул, что работенка клевая, высокооплачиваемая и перспективная.
— В чем перспектива? — поймал меня на слове Владик.
— С допуском в святая святых. Завтра поеду к нему на дачу.
— В Барвиху?!
— Нет, в Звенигород.
— Иди ты?! — Владик поперхнулся пивом. — Там же у него все домочадцы. Можно сказать, семейное логово.
— Да, так и есть. — Я скромно потупился.
— Хорошо, и что ты хочешь от меня узнать?
— Кто он такой? Насколько опасно с ним связываться?
Владик кивнул. Задумчиво пережевывал бутерброд с икрой, прихлебывая темное пиво из высокой кружки. У меня аж слюнки потекли. Кофе и пиво — неравный брак.
— Тут еще нюанс, — добавил я. — Его сиятельство желают, чтоб я познакомился с нашим бизнесом.
— Теперь все?
— Нет. Они желают, чтобы я с их дочкой Лизонькой занимался грамматикой. Видно, неграмотная она.
После этих слов Владик осушил полный бокал водки. Я давно не видел, чтобы он так делал. Он был активным сторонником культурного пития. В отличие от меня. Мне где нальют, я и рад. Похоже, сильное впечатление произвели мои новости.
— Ты ее видел?
— Кого?
— Лизу.
— Где я мог ее видеть? А что она? Особенная?
Владик сделался предельно серьезным.
— Вот что я скажу, старина, ты даже отдаленно не представляешь, куда лезешь. И никто не представляет. Это, милый мой, дела тьмы.
Я решил, что Владик по давней традиции меня разыгрывает, но что–то в его тоне настораживало. Да и глаза подернулись ледком, как у покойника.
— Не темни, Влад. Я ведь не пиво приехал пить.
…Открылись диковинные вещи. К примеру, всем было известно, что люди из окружения господина Оболдуева имели обыкновение исчезать бесследно. Так, минувшей осенью канул в воду коммерческий директор одной из его многочисленных фирм, некто господин Загоруйко, известный на Москве как Жора Попрыгунчик. Не раз они с Оболдуевым вместе появлялись на телеэкране, где обычно философствовали о благе для матушки-России капиталистического уклада. Писали, что господин Загоруйко отмыл для хозяина через офшоры несколько миллиардов, в частности из тех, которые МВФ давал в долг. Пропал Загоруйко без всякого скандала, просто промелькнула информация, что уехал, дескать, стажироваться в Штаты, как все они уезжают периодически, включая членов правительства, — и с концами.
То же самое с последней подружкой Оболдуева Зинкой Ключницей, точнее Зинаидой Петровной Потешки- ной, примадонной Большого театра. Ключница в «Мазепе» — это роль, которую купил для нее Оболдуев, * отсюда и прозвище. Зачем прелестную девицу потянуло на оперную сцену — трудно сказать. До того, как вскружить голову Оболдуеву, Зинуля была звездой стрипварь- ете на Арбате — худо ли! Но — потянуло. Амбиция — мать прогресса. Может, сказалось то, что Оболдуев запретил ей оголяться на людях в варьете. Он все делал солидно. Купил Ключнице трехкомнатную квартиру на Садовом, провел в Думу, где она возглавила подкомитет по культуре и туризму. Она действительно была женщиной достойных качеств, хотя полностью так и не избавилась от повадок стриптизерши. Выказывалось это в мелочах, искушенному глазу, впрочем, заметных. То у Зины, вроде случайно, спадала бретелька платьица от Диора, то некстати вываливалась наружу грудь. Но все это лишь придавало пикантности ее публичным выступлениям. Естественно, телевизионщики в ней души не чаяли и приглашали практически на все шоу, включая такие серьезные, как «Под столом». Ее любимым коньком было раннее половое воспитание подрастающего поколения. Самым упертым домостроевцам она в два счета, ссылаясь на западных авторитетов, могла доказать, что все комплексы, заключенные в человеке и преждевременно сводящие его в могилу, имеют в своей основе всего лишь две причины: либо раннее изнасилование, либо пренебрежение к занятиям мастурбацией.
Зина Ключница, цвет и гордость всех московских тусовок, исчезла так же внезапно, как и Загоруйко, но в отличие от него, уехавшего якобы на стажировку, про нее пустили слух, что она отправилась рожать в Англию (чтобы сразу получить двойное гражданство), да так и рожает там третий год.
Эти двое — из крупняков, мелочовку и считать не пересчитаешь. То есть таких, как мы с Владиком. Немного я был ошарашен этими сведениями. Оболдуев — и фамилия какая–то зловещая, вызывающая смутные книжные ассоциации с врагом рода человеческого.
— И что ты об этом думаешь? — спросил я. г Владик после долгого говорения раскраснелся, а от водки слегка забалдел. Тут к нам за столик некстати подсела длинноногая девица с зелеными волосами, как ведьма, но при других обстоятельствах я бы не отказался с ней поближе познакомиться.