Тайный агент Её Величества. Книги 1-5. Компиляция (СИ)

Слушая эти рассуждения сугубо внешнеполитического характера, Анастасия думала, что цена их для нее слишком высока — ее собственная жизнь. Пока Бог милостив к ней. Но тучи, похоже, сгущаются. Что же будет дальше? Удастся ли ей выполнить свой план и раздобыть для императрицы древнегреческие камеи? Задумавшись, медленно поворачивала она в руках пустой бокал из резного стекла и наблюдала за игрой бликов на тонких гранях.
— …особенно интелесно тля фас, Анастасия Петловна, — донесся до нее конец фразы, сказанной Попандопулосом.
— И чем оно интересно? — спросила наобум Анастасия, ставя бокал на стол.
— Лейла имеет влияние на хана.
— Да. Я знаю это.
— Но остоложно с ней, — предупредил грек. — Очень остоложно…
— Почему?
— Зла она и хитла члезфычайно!
Анастасии оставалось только размышлять о том, кому во дворце Шахин-Гирея так досадила красавица турчанка, что этот отзыв, преодолев высокие стены гарема, дошел до резидента русской разведки. Теперь он попадет в донесения, будет прочитан в Херсоне и, наверное, в Санкт-Петербурге. Но действительность гораздо сложнее. К сожалению, у секретной канцелярии Светлейшего нет мерки, чтобы измерить характер, талант, силу духа, веру, любовь…
  
Глава тринадцатая
 
«ЧЕЛОВЕК БЕЗ МАСКИ»
 
Тихо было в этот час в Большой ханской мечети, расположенной на территории дворца в Бахчи-сарае. Утренняя молитва — «салят ас-сухб», — которую здесь совершали вместе с крымским правителем все его приближенные, закончилась, и прихожане покидали храм. Казы-Гирей остановился напротив «михраба» — ниши в стене, указывающей направление на Мекку. В полумраке мерцали обрамляющие ее драгоценные камни: сапфиры, изумруды, рубины. Совсем недавно михраб отремонтировали и богато украсили инкрустациями. Справа от михраба находился «минбар» — возвышение для проповедника. По приказу Шахин-Гирея столяры-краснодеревщики установили тут короткую лестницу с перилами, изготовленную из ливанского кедра и отделанную искусной резьбой.
Светлейший хан любил красивые вещи и не жалел денег на них. Но ортодоксальные мусульмане не одобряли его усилий. Ведь, согласно древним верованиям, мечеть вовсе не нуждалась в пышном убранстве. Ее территория и так отмечена Аллахом. Вход на нее уже есть вступление в пределы счастья. Достаточно трех понятий-символов, связанных с ней: «джамал» — Божественная, совершенная красота, узреваемая правоверными в куполе храма, «джалал» — Божественное величие, узреваемое в минаретах, и «сифат»— Божественные атрибуты, читаемые в письменах на стенах мечети.
Все это Шахин-Гирей знал. Он добавил к старым надписям в Биюк-Хан-Джами новые, наведенные сусальным золотом цитаты из Корана, а двери храма из простых досок заменил на дубовые.
Мастер, приглашенный им из Медины, вырезал на них узор куфическим письмом, самым древним арабским стилем, часто называемым «квадратным». Узор заключал в себе многократно повторяемую «шахаду», или удостоверение веры: «Нет божества, кроме Бога, и Мухаммад— посланник Бога». Правда, большая часть простых прихожан арабской письменностью не владела и прочитать шахаду не могла.
Ни драгоценные камни вокруг михраба, ни золото стенных надписей, ни шахада, красиво размещенная на дверях, не изменили отношения неистовых ревнителей старины к Светлейшему хану. Они ему не доверяли. Это недоверие умело подогревали имамы нескольких мечетей в Бахчи-сарае, хотя в «хутбе» — ритуальной молитве по пятницам они упоминали имя правителя и желали ему царствовать много лет.
Имам Биюк-Хан-Джами достопочтенный Кутлуг-эфенди вышел к Казы-Гирею, держа в руках большую книгу в коричневом кожаном переплете. Как они и договаривались ранее, священнослужитель принес родственнику хана старинную книгу из библиотеки храма под названием «Муснад»— сборник хадисов, составленный Ахмадом ибн Ханбалом еще в IX веке. Казы-Гирей хотел провести утро за чтением духовных наставлений, исходящих от самого Пророка, чтобы успокоиться и обдумать сложившуюся ныне ситуацию.
  
Он положил сборник на невысокуо подставку в виде буквы «Х», придвинул к ней масляный светильник и сел на на ковер, покрывающий пол мечети, скрестив по-турецки ноги. Казы-Гирей открыл книгу наугад. Пожелтевшие пергаментные ее страницы, исписанные арабской вязью, выгнулись горбом и хрустнули. Двоюродный брат хана провел пальцем по первой строке хадиса, нанесенной на лист красными чернилами, слегка поблекшими от времени:
«По свидетельству Абу Зарра Джундуба ибн Джунада и Абу Абдар-Рахмана Муаза ибн Джабала, Посланник Бога сказал: “Бойся Аллаха, где бы ты ни был, и пусть за каждым твоим плохим поступком следует хороший, который загладит предыдущий, и относись хорошо к людям!”»
Это было очень верно.
Уже дважды его планы срывались по непонятной ему причине. Совершенно обычные операции, не раз успешно проведенные в других местах, должным образом подготовленные, щедро оплаченные, не привели, тем не менее, к нужному результату. Конечно, случайности всегда играют свою роль в столь непростых комбинациях. Благоприятное или неблагоприятное их стечение есть проявление воли Всевышнего, и потому он усердно молился, прежде чем отправить своих людей на выполнение приказа.
Стрелы, пущенные в экипаж русской шпионки, могли бы лишить ее жизни, затем спровоцировать нападение на конный эскорт чужестранцев и уличные беспорядки. Но лучник промахнулся. Арба перевернулась. Русские ускакали. А правоверные мусульмане, получив деньги, вместо того чтоб начать громить лавки караимов и греческие кофейни с криком «Аллах акбар!», стали собирать на дороге тыквы.
Большую часть из них пришлось тут же раздать по рукам безвозмездно, потому что падение с высоты на камни сильно повредило спелые плоды крымских огородов.
Не так уж много запросил за свою услугу повар Саид, весьма напуганный разговорами о джихаде, священной войне с кяфирами, в которой он теперь должен принять участие. Однако далеко не сразу повар уловил связь между приготовлением шурпы из отравленного мяса и великой борьбой последователей Пророка Мухаммада за распространение по всей земле единственно правильного вероучения — ислама.
Пришлось срочно искать его старших родственников, тех, кто смог бы объяснить упрямцу, как опасно отказываться от поручений, даваемых людьми из Стамбула. Возможно, на этом этапе и произошла утечка информации. Во всяком случае, Али-Мехмет-мурза что-то знал о подготовке второго покушения, но сведения, скорее всего, поступали к нему поздно и были неполными.
Отравление — достаточно рутинное, банальное дело, лишь бы яд попался хорошего качества. Потому Казы-Гирей смело поехал вместе с мурзой к госпоже Аржановой. Он не сомневался в успехе. Кроме того, ему очень хотелось еще раз увидеть эту женщину. Яд действовал медленно, и он думал, что застанет ее живой, будет лично наблюдать агонию: приступы жестокой боли, слезы, отчаянные мольбы о спасении.
Что бы ни говорил себе Казы-Гирей о презренных врагах империи, русская путешественница пока занимала в его мыслях места больше, чем следовало. Это началось с того часа, когда он увидел ее на церемонии спуска на воду фрегата «Флора». Лишь один раз серо-стальные глаза красавицы встретились с ним взглядом под сенью корабля. Потом оказалось, что она сидит напротив за столом на дипломатическом обеде. Беззастенчиво он стал разглядывать ее прелестное лицо, высокую шею, округлые плечи, полуобнаженную грудь.
Женщина на Востоке не смеет смотреть прямо в глаза мужчине, существу более высшего, чем она, порядка, своему хозяину и повелителю. Она не знала этого и смотрела. Очень редко, но все же попадались Казы-Гирею славянские невольницы подобного типа. Хоть предай надруганию их тело, хоть искупай в крови, хоть забей до смерти, все равно гордыня и сила духа вознесет их над страданиями плоти. Точно заговоренные, они не ощущают физической боли и никогда не покоряются.
Совсем близко подошла она к нему в «турецком кабинете» Светлейшего князя Потемкина. Как и Али-Мехмет-мурза, он мог бы дотронуться до нее, но не стал делать этого. В тот миг не руку хотел бы он прижать к ее матовой коже, такой нежной на упругой маленькой груди, а холодный клинок стилета, чтобы алая капля крови выступила рядом с соском.