Тайна Кристин Фоллс
«Бьюик» домчался до поворота и притормозил. «Плавно, словно с небес спустился», — подумала Фиби и прижала пальцы к губам. Неужели она впрямь хохотала?
— Вы…. Ты что творишь?! — закричала Фиби. — Мы же чуть не разбились! — Энди даже не обернулся. Он развалился на сиденье, удовлетворенно вздохнул и, прижав затылок к подголовнику, надвинул фуражку на глаза. Прямая, как сабля, Фиби буравила его гневным взглядом, точнее буравила то немногое, что видела, ведь Энди практически лежал. — Почему мы остановились?
— Дух перевести, — без тени волнения ответил из-под козырька Энди и повернул зеркало так, что его глаза, «разделенные» пополам прозрачным козырьком фуражки уставились на Фиби. — Угостишь английской сигареткой? — спросил он, растягивая слова с томной вкрадчивостью.
Ну вот, «тыкать» начал… Отказывать было неудобно, но если честно… Голова до сих пор кружилась. Фиби открыла серебряный портсигар и протянула через спинку переднего сиденья. Сигарету Энди взял левой рукой, словно нехотя, постарался задеть запястье девушки. Фиби сама не отказалась бы от сигаретки — теперь она понимала, почему люди курят — но смутно понимала: ухаживание и панибратство поощрять нельзя. Она захлопнула портсигар, спрятала его в ридикюль — эх, нужно запомнить: в Америке говорят просто «сумочка» — достала помаду и открыла пудреницу, в которой было маленькое зеркало. В глазах горел дикий огонек, на щеках — лихорадочный румянец. Зато сонливость как рукой сняло.
Губы накрашены, пудреница спрятана в сумочку — Фиби осталось лишь сложить руки на коленях и не переборщить с чопорностью. Невидимые плети, соединившие их в тишине салона, зачахли. Энди Стаффорд резко выпрямился, открыл окно и вышвырнул лишь на четверть выкуренную сигарету.
— На вкус как сыромятная кожа, — объявил он, снова развалился на сиденье и надвинул на глаза фуражку.
— Мы что тут целый день проведем? — раздраженно спросила Фиби.
Энди выдержал эффектную паузу и, растягивая слова, теперь на манер «хорошего мальчика», проговорил:
— Может, сядешь вперед ко мне?
Фиби аж охнула.
— По-моему, вам следует отвезти меня домой, — проговорила она, надеясь поставить наглеца на место.
Странно и даже нелепо разговаривать с человеком начальственным голосом, когда видишь только его макушку.
— Домой? — хихикнул Энди. — Далековато ехать, даже на такой ласточке, как эта машина.
— Вы прекрасно понимаете, о чем я! — рявкнула Фиби. — Поехали, и на этот раз без игры в автогонщиков.
Энди не спеша выпрямил спину, завел «бьюик» и на следующем перекрестке свернул к побережью. В салоне царила тишина, но Фиби не сомневалась: Энди страшно собой доволен. Он впрямь предложил ей сесть рядом с ним? Кроме негодования, которое Фиби из себя выжимала, было и другое, непроизвольное чувство, пульсирующее в центре сознания. Это чувство раздражало, хотя неприятным не казалось. Щеки пылали, слово кто-то надавал пощечин, сильно, но игриво, пытаясь раззадорить. У крыльца Мосс-Мэнора Энди буквально выскочил из салона и открыл Фиби дверцу, прежде чем она потянулась к ручке. В его насмешливом бесстыже-соблазняющем взгляде горел безмолвный вопрос: «Расскажешь деду, Роуз или Квирку о том, что случилось за этот час?» А что, собственно, случилось? Фиби хотела проигнорировать безмолвный вопрос, но не сдержалась и так же безмолвно ответила: «Нет, не скажу». Впрочем, они оба прекрасно это понимали. Густо покрасневшая, Фиби протиснулась мимо Энди. Заглянуть ему в глаза она не рискнула и нарочито резко велела ехать в деревню за мистером Квирком.
Мистер Квирк ждал на углу главной деревенской улицы. Из-за трости и черного пальто, раздуваемого ветром, и черной же надвинутой на глаза шляпы он напоминал крупного взъерошенного ворона. Энди вылез из салона и хотел открыть пассажирскую дверь. Однако, вопреки его надеждам, Квирк распахнул заднюю и сел на место Фиби. Что-то в Квирке очень нравилось Энди или, по крайней мере, внушало уважение, вероятно, дело было в высоком, как у отца, росте. В общем, едва машина тронулась, Энди начал рассказывать о «Лимузинах Стаффорда». С каждым словом он все больше загорался своим планом и вскоре почти поверил, что его служба проката уже действует. Квирк не сказал ни слова, но Энди не расстроился: он уже понял, что разговаривает сам с собой.
Энди собрался свернуть с шоссе на дорогу к Мосс-Мэнору и рассказывал о «порше», который купит на первую полугодовую выручку «Лимузинов Стаффорда», когда Квирк заявил, что желает поехать в Бруклин.
— В приют Пресвятой девы Марии, — уточнил он.
Энди не ответил, лишь развернул машину, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Объяснять, где этот приют, не требовалось: Энди и сам знал. Он думал, что больше близко к нему не подойдет, но вот Квирк хочет туда отправиться. Зачем? Неужели он посланник ирландских рыцарей черт знает кого, явившийся проверить, как содержатся дети, и как ведут себя монахини? Они поедут в Бруклин без ведома мистера Кроуфорда? Неожиданно Энди расслабился, решив, что Квирк — сыщик. Ну и прекрасно, пускай нароет компромат и на старика Кроуфорда, и на эту чертову Стефанию — что это за имя, черт подери?! — и на ирландского священника Харкинса. Кое о чем Энди мог бы и сам ему поведать, но после ЧП с ребенком нельзя. Ледяные мурашки снова побежали по спине. Вдруг Квирк узнает о гибели малышки? Вдруг… Нет, ни о чем он не узнает! Откуда Квирку узнать, кто ему скажет? Явно не Стефания и не рыжий священник, а старик Кроуфорд наверняка не в курсе ЧП и давно забыл о существовании малышки: таких приютов в Массачусетсе хоть отбавляй! Для всего мира маленькая Кристин давно канула в Лету — вряд ли кто-нибудь вспомнит ее имя. Однако Энди очень жалел, что не может просветить Квирка по поводу этого приюта. Разумеется, если он сам уже не в курсе.
Глава 28
На торжественный прием Квирк не рассчитывал.
В приют он позвонил с телефона в деревенском баре и прождал целую вечность, подкармливая аппарат десятицентовиками — в трубке раздавался шорох его дыхания, напоминающий шум моря, — пока его не соединили с матерью-настоятельницей. Подчеркнуто холодно она осведомилась, кто он такой и чего изволит. Квирк представился, объяснил, что живет в доме Джоша Кроуфорда и попросил десятиминутную аудиенцию, дабы обсудить вопрос, слишком деликатный для телефонного разговора. Ему почудилось, или монахиня впрямь судорожно втянула воздух? Чем уклончивее говорил Квирк, тем больше подозрения чувствовалось в голосе матери-настоятельницы, но в итоге она с огромной неохотой пригласила его в Бруклин. Квирк повесил трубку и заказал еще один скотч. Рановато, конечно, но ему требовалась подпитка.
Едва оказавшись в приютском фойе с высоким сводчатым потолком, Квирк почувствовал аромат прошлого, настолько сильный, что, казалось, года отлетели, как листья старого календаря, и он снова стал маленьким сиротой. Среди полной тишины он разглядывал статуи в нишах — вот Иисус, вот Мария, вот Иосиф — хлипкий Иосиф держал в невероятно бледных руках что-то вроде рубанка и смотрел кротко, но при этом кровожадно — до тех пор, пока молодая монахиня с выпирающими зубами не провела его безмолвными коридорами к двери. Она негромко постучалась и дождалась приглашения войти.
Из-за стола поднялась мать-настоятельница, высокая, сухопарая, красивая суровой красотой. Однако первым заговорил стоявший рядом священник. Бледное, как непропеченный блин лицо, рыжие волосы, болотно-зеленые, но пронзительные глаза — Квирк знал такой типаж, точнее, помнил по страшным дням и бессонным ночам в Каррикли. Приторно улыбаясь одними губами, священник шагнул навстречу гостю с протянутой для рукопожатия рукой.
— Мистер Квирк, я отец Харкинс, капеллан приюта Пресвятой Девы. — «Ресницы у него почти белые», — подумал Квирк и невольно содрогнулся. Священник взял его за руку, но, как выяснилось, не чтобы пожать, а чтобы подвести гостя к столу. — Это сестра Стефания, а это сестра Ансельм.
Лишь сейчас Квирк заметил вторую монахиню, стоявшую у большого камина из мрамора и полированного кирпича. Невысокая, крепко сбитая, она казалась вполне дружелюбной, хоть и смотрела скептически. Монахини молча кивнули гостю, а отец Харкинс, явно взявший на себя роль оратора, проговорил: