Выплата (СИ)

Как же хорошо, что я наконец еду домой.
Раздается грохот. Поднимаю голову: Денис пытается подняться с пола, опираясь на только что опрокинутый стул, и матерится сквозь зубы — похоже, от боли. Подбегаю к нему, протягиваю руку, помогаю встать и вернуться за наш стол. Спрашиваю:
— Что случилось?
— Да вот, чертова ступенька, не заметил ее…
— Капец, сам чуть давеча на ней не навернулся. Сильно ушибся?
— Да не так чтобы сильно. Засада в том, что аккурат на больное колено приземлился. Причем третий раз за месяц уже…
— Ох, ё… Что ж так неосторожно ходишь-то?
— Да не в том дело. У многих на работе всякие мелкие траблы в последнее время. То машина новая сломается на ровном месте, то болячка неудобная вылезет. У одного доцента порнуха запустилась с ноута на занятиях — и ладно бы на обычном семинаре, студенты поржали бы и забыли, а там, как назло, комиссия аттестационная была. Больно уж кучно неприятности идут для простого совпадения. Похоже, в институте завелся джинкс.
— Кто?
— Ну, джинкс. Чмо какое-то с Даром к мелкой порче.
— А, эти… В наших пердях их исконно-посконно называют — шепталы.
— Да уж, оторвались мы тут от корней. Ну ты прикинь, какой тварью надо быть, чтобы больше всего на свете мечтать гадить людям исподтишка. И главное, даже если его вычислить, по закону ничего не сделаешь — ни на какую статью не тянет. Да и поди найди этого джинкса, небось в лицо-то всем улыбается… Ладно, это все мелочи жизни. А тебе на поезд не пора?
— Да, как раз. Ты не провожай, посиди лучше. Ну, бывай.
— Хорошей дороги!
Люблю поезда. Всегда по возможности предпочитаю их самолетам, если проехать надо в пределах тысячи километров. Да, поезд идет полсуток, а самолет летит часа два, столько можно перетерпеть даже в тесном кресле под бесконечные унылые объявления из динамика. Но к двум часам надо прибавить дорогу до и из аэропорта, непредсказуемые очереди, вероятность задержки рейса… Особенно бесит, что процедуру предполетного досмотра после Одарения не упростили, а наоборот, сделали еще более долгой и муторной. Вот какой в этом смысл, когда буквально у любого человека может быть при себе оружие, которое невозможно не только отобрать, но даже и обнаружить? Всю эту показуху умные люди давно уже называют «театр безопасности». Но нельзя же лишить тысячи сотрудников рабочих мест, а аэропорты — бесконечных нервозных очередей!
То ли дело поезд. Вокзалы обычно в центре городов, от входа до уютного вагона — от силы десять минут. А там валяйся себе на полке, спи-отдыхай, чтобы приехать в место назначения полным сил и сразу приняться за дела. Попутчики, конечно, попадаются разные, но от вопящих младенцев и разговорчивых кумушек замечательно помогают наушники. И даже неизбежные между городами перебои с интернетом не страшны — можно заранее скачать на планшет кино и стать автономным от окружающей действительности. Особенно если верхнюю полку взять.
В моих смутных детских воспоминаниях поезда были другими: там курили в тамбурах, бухали в открытую, орали под гитару Цоя на весь плацкартный вагон… Теперь иные времена: курильщики, воровато оглядываясь, выбегают в тапочках на перрон на остановках, а на любой шум мигом является железнодорожная полиция. Мы, конечно, в студенческие годы все равно прибухивали в поездах, пряча бутылки в пакетах или носках, но с оглядкой и стараясь не шуметь.
Здороваюсь с попутчиками, застилаю свою полку. Белье чуть влажное — неумирающая железнодорожная традиция. Врубаю какое-то кино — и почти сразу засыпаю, снимаю наушники уже в полусне.
Будит меня полный ужаса женский вопль. Вскакиваю с полки и в два прыжка оказываюсь в коридоре.
Подтянутая дама в аккуратной пижаме отчаянно кричит, закрывая лицо ладонями. К ней уже подбегает проводница:
— Что случилось? Вам плохо?
— Он… он… — бормочет дама, не отнимая ладоней от лица. — Что он со мной сделал?
— Кто — он? Что сделал? Что случилось? — бессмысленно кудахчет проводница.
Дама опускает руки. Вздрагиваю: над ее лицом словно поработал безумный авангардист, до смерти ненавидящий все живое. Нос свернут набок, щеки страшно перекорежены, один глаз закрыт сползшей со лба кожей… Крови при этом ни капли, и синяков нет. Даром?
  
Из закрытого купе раздается ор — мужской голос:
— Си-идеть, твари! Дернетесь — изувечу! Рожа набок съедет…
— Он пьяный, — всхлипывает дама. — Я ему… замечание сделала, а проснулась уже вот такой… Господи, ужас какой! За что мне это…
— Сейчас-сейчас, полиция уже идет из штабного вагона, — суетится проводница, как будто изуродованной даме это чем-то поможет.
Спрашиваю:
— Есть еще пассажиры в купе?
— Да, вагон полон… — растерянно отвечает проводница. — Две девчонки там. И полтора часа до крупной станции со спецназом…
Вбегают полицейские, один из них волокет стальной противодарный щит.
— Кто сюда сунется, изувечу! — орет мужик в купе. — А если со щитом попретесь, то по одной из этих шалашовок вдарю! Вот стечет рожа ейная набок — будет знать, как задницей вертеть!
Из-за двери доносятся женские рыдания. Какой же мерзкий у этой гниды Дар…
— Может, он блефует? — тихо спрашивает один из полицейских. — Сколько может идти восстановление такого Дара?
— Вы когда ему замечание сделали? — спрашивает даму проводница.
— Как только поезд отправился… Он сразу достал водку свою вонючую.
— Шесть часов прошло, значит…
Хреново. За шесть часов такой Дар вполне мог и восстановиться. Формально это не такое уж мощное физическое воздействие — фатального вреда здоровью нет; вряд ли учитывается, сколько значит лицо для человека, тем более для женщины.
— Через полтора часа станция, — говорит полицейский, прижимая к себе щит. — Эвакуируем вагон, пустим газ…
Из купе раздаются рыдания и мужской ор:
— Сидеть, шлюха! А то ка-ак изуродую! И так косорылая, а станешь еще краше!
Так, ясно-понятно, полтора часа ситуация не продержится. Только бы этот говнюк не ударил с перепугу по заложницам… но придется рискнуть. Вызову огонь на себя, благо мне-то что сделается. Говорю проводнице:
— Давайте ключ.
— Он же вас… ну эта… по вам ударит, — бормочет женщина.
Некогда объяснять. Подмигиваю:
— Ничего, я ж мужик, мне не страшно. Меня девки не за морду лица любят. Давайте ключ, а то этот псих девчонок изувечит. А отвечать-то вам!
Последний аргумент действует. Полицейские неуверенно кивают, и проводница отпирает дверь. Резко отодвигаю створку в сторону, шумно вваливаюсь и ору:
— Что, тварюга, только с бабами воевать можешь⁈
Все таращатся на меня. Слева — две вжавшиеся в стену девчонки, справа — расхристанное лохматое чмо. Это очень хорошо, что лохматое. Хватаю придурка за шевелюру и со всей силы бью лицом сперва о столик, потом об оконную раму. Еще раз, и еще. Он пытается дергаться, но куда пьяному дегенерату против боксера-разрядника? Чувствую движение за спиной — девчонки догадались убежать, молодцы.
Ору проводнице:
— Дверь! Закрывай дверь, дура!
Снова прикладываю подонка об оконную раму — на этот раз затылком. Не в полную силу — нет задачи пробить ему череп все-таки. Хорошо бы оглушить, но тут я не спец. Любой парень из команды Ветра точно рассчитал бы, но я рисковать не буду. Убьешь еще случайно эту гниду — доказывай потом, что не превысил необходимую самооборону.
Отбрасываю пьяного придурка на его полку. Вытираю руки казенной простыней. Псих скулит и шевелится. Эх, все-таки не оглушил я его. Что ж теперь, караулить полтора часа до станции, чтобы еще кого не изуродовал? Купе, наверно, снаружи не запирается, не тюремный вагон чай. А так хотелось выспаться в дороге…
Пьянь шевелится, поворачивает ко мне лицо. С удовлетворением отмечаю, что выглядит он ненамного лучше дамы из коридора. Бедная женщина, надеюсь, эти жуткие спецэффекты временные… или по крайней мере РЖД оплатит ей пластическую операцию.
— Лежать, мразь! Попробуешь встать — получишь вторую порцию.