Змеиная вода
Мертвый взгляд женщины остановился на Девочке. И я даже приготовилась услышать отказ. Но губы Петровны дрогнули и растянулись в жутковатого вида улыбке.
– Рада, – сказала она. – Гостям.
Голос ее остался тихим и шелестящим. Честно говоря, у меня от этого голоса по спине мурашки побежали.
– Она воспитанная, – сказала я зачем-то. И в ответ получила спокойный кивок.
– Уверена в этом. Я люблю животных.
– Ага, – хохотнул Фрол Яковлевич. – Больше чем людей.
– Фрол, – взгляд женщины задержался на нашем водителе. – Если у тебя все, то можешь быть свободен.
Фрол Яковлевич смутился и отступил.
– Погодь, – Тихоня подхватил его под руку. – Пойдем-ка, побеседуем о делах нашеских. Нам машина нужна будет? Нужна… Вот через часик и…
– И что ты обо всем этом думаешь? – поинтересовался Бекшеев, раскрывая чемодан.
Комнаты нам выделили разные. Суровая Петровна, открыв паспорта, заявила, что номеров на двоих нет. И главное снова глянула так, что желания спорить не возникло.
– Думаю… В целом я уже высказалась, что я думаю.
– А в частностях?
– Помимо того, что эта семейка мягко говоря… – я сделала взмах рукой, явно чувствуя недостаток слов. – Странно это все. Нелогично.
Девочка растянулась на ковре. Сквозь открытое окно тянуло прохладой, а доски пола нагрелись и Девочка жмурилась от удовольствия.
– Сверимся? – предложил Бекшеев. – По нелогичностям?
– Долго придется.
– Так и спешить некуда.
Девочка приоткрыла красный глаз. И закрыла, притворяясь спящей.
– Во-первых, то, что на станции… я ведь не ошибаюсь, что это очень невежливо? Сперва приглашать в гости…
– Вынужденно, – поправил Бекшеев.
– Пусть и вынужденно, но все же приглашение было. А потом все перевернулось и мы здесь.
Не буду врать, здесь мне нравится куда больше.
Комнаты не так и велики, но при том здесь чисто и свежо. Мебель старая и солидная, из той, что на века. Да и в целом нет желания убить кого-то, каковое, чую, в поместье Каблуковых возникло бы и весьма скоро.
– Это и вправду невежливо, – Бекшеев оперся на чемодан. – Мягко говоря… полагаю, согласие не наш приезд давал Анатолий… и вновь же, вынужденно. Быть может, изначально Мария Федоровна планировала как-то… расположить нас к себе.
– Тебя.
Меня она за человека не считала, как и Тихоню.
– Меня. Однако…
– В процессе поняла, что смысла суетиться нет, – сделала я вывод.
– Именно.
– А раз избежать конфликта все одно не выйдет, то к чему тратить силы на неудобных гостей…
– Согласен.
Люблю, когда со мной соглашаются.
– Во-вторых. Вся эта история… – я распахнула двери тяжелого шкафа. Дубовый, резной с бронзовыми ручками он обещал неведомые сокровища, но внутри оказалась лишь пустота. – Нелогична напрочь. Сперва они сделали все, чтобы представить смерть Ангелины несчастным случаем. Теперь Мария Федоровна уверяет, что это тоже убийство. Точнее, что она согласна, что это тоже убийство. Но как-то вот согласна…
– Не до конца?
– Точно.
Бекшеев всегда умел находить правильные слова. И мое собственное впечатление окрепло.
– Такое вот чувство, будто дамочка эта на двух стульях усидеть пытается. И вашим, и нашим…
– Возможно, что так оно и есть.
– Дочь она не любила.
– Скорее всего, – согласился Бекшеев и подал мне костюм. – Но, возможно, дело не в любви. В традиционных семьях всегда мальчики ценились больше девочек.
– Вот мне это не рассказывай, – я костюм отправила на вешалку. И рубашки на полку выложила. Оно, конечно, Бекшеев и сам справится, если что, но стоять и смотреть как-то неудобно. – Что такое наследник я понимаю. Но даже у нас это было не так… явно.
И не скажу, что братьев любили больше.
Нет.
В другом дело. В отношении, что ли? Им больше дано. И спрос с них тоже больше. А мы с сестрами… нас как раз вот любили. И баловали. И… и с другой стороны, в семье детей хватало. А вот если бы как у них? Если бы только я родилась, одна… и без надежды на наследника?
А потом брат.
Долгожданный. Не знаю. Сложно. С людьми всегда сложно.
– С тем, что касается Марии Федоровны, я согласен. Она явно что-то недоговаривает. Дальше?
– Дальше… Надежду она тихо ненавидела. Может, поначалу еще и нормальные были отношения, но потом…
– Потом характер столкнулся с характером. И Надежда, полагаю, отказалась уступать, – Бекшеев указал мне на кресло. – Сядь. И снова согласен…
– Еще нелогично, что она так взяла и вывалила… про лекарства. Фактически призналась, что опаивала дочь. Кстати, а угрозы этой Ангелины реальны?
– Сложно сказать, – Бекшеев разглядывал шкаф. – С одной стороны сроки вступления в права наследства вышли. С другой… думаю, хороший адвокат нашел бы лазейку. То же нарушение прав вполне реально. Срок тогда начинается не с момента вступления в наследство, а с момента фактического нарушения данных прав. Но хороший адвокат стоит денег. И такие тяжбы могут тянуться не годами – десятилетиями.
Что наверняка было никому не нужно.
– Думаю, и Ангелина это понимала. И Анатолий с матушкой. Скорее всего дело закончилось бы заключением договора. Ей бы выплатили некую сумму отступных. Может, на них она и рассчитывала… гадать теперь можно до посинения. Но ты права. Каблуковой не было нужды вываливать все подробности. Тем более столь… неприглядные.
– Тогда зачем?
– Не знаю. Хотелось бы думать, что я её зацепил, но на деле… мне кажется, она запуталась. Или отвлекает наше внимание от чего-то другого. Изображает искренность, жертвует в том числе и репутацией семьи…
Ради чего?
Или ради кого?
– Мне еще кое-что показалось странным, – признался Бекшеев, выставляя на полку кожаный несессер. – Поведение самой Ангелины.
– В чем?
В кресло я забралась с ногами, до того уютным оно показалось.
– Смотри. Она знает, что в семье её, мягко говоря, не любят. Более того, она вдруг осознает, что её… травили? Опаивали?
Скорее второе.
Кстати, странно, что не отравили. Это было бы проще. И дешевле в конечном итоге.
– Она смогла вырваться. Очистить разум. Осознать… и что она делает?
– Возвращается, – теперь я понимаю, что хотел сказать Бекшеев. – Зачем она возвращается? Это… опасно, в конце концов. Там, где одурманили раз, одурманят и второй, если не придумают чего похуже. Ради… наследства?
– Эти вопросы как раз можно перепоручить адвокату. Нет, здесь что-то другое… что-то настолько важное, серьезное, что заставило её рискнуть.
И умереть.
– Но если… если они что-то и знают, нам не скажут, – я погладила обивку. Темно-зеленая ткань и вышитые желтой нитью цветы. И то, и другое слегка выгорело на солнце, но кресло от того не стало хуже.
– Именно.
– Тогда…
– Начнем отсюда. Вот, – Бекшеев папочку Одинцовскую с собой пригласил. – Я тут предварительный расклад сделал.
И карту взял.
Спрашивать откуда – не буду. Её и раскатал на столе. Бросил взгляд на часы, такие вот солидные, которым место на камине, а не на подоконнике.
Стук в дверь заставил нас повернуться.
– Можно? – поинтересовался Тихоня.
– Заходи. Так даже лучше, – Бекшеев придавил карту, что норовила свернуться, с одной стороны часами, с другой – не менее вычурной пепельницей. – Смотри, вот тут мы…
И пальцем ткнул в самый центр карты. Огляделся.
И Тихоня молча протянул кошелек.
– Спасибо, – Бекшеев положил двухрублевую монету с орлом. – Я и сам подумывал о том, чтобы задержаться в городе. Поместье Каблуковых тут…
Десять копеек.
– А здесь – Пестряковы.
Еще десятка.
И оба поместья действительно рядом находятся, разделенные узкой речушкой.
– Ангелину нашли в лесу… вот точное место нам покажут. Надеюсь. Но пока будем считать, что фактически на территории поместья. Здесь нашли Величкину… деревня Салтыковка.
Еще десять копеек, но ложатся они с другой стороны от города.