Князь Рысев 4 (СИ)

Совесть грызла меня поедом, порождая извечность вопросов. Упрекала в том, что я веду себя как мальчишка, что стоит все ей рассказать…
Трусливый же мальчишка не имел смелости признаться в содеянном, откладывая сей подвиг на потом. Мол, когда все успокоятся, тогда и скажем! И вообще, что это изменит в данный момент?
Я сглотнул — и в самом деле, мое признание магическим образом не вытащит нас отсюда. А вот привести мою новую знакомицу в ярость…
Я уже привел одну в ярость, искать нового врага прямо здесь и прямо сейчас — учитывая, что она все тот же кукловод, не лучшая затея.
— И ты решила отправиться сюда? — Вопрос напрашивался сам собой, а раздухаренное любопытство требовало продолжения. — Решила переждать? Или навсегда уйти, чтобы больше никому не причинять вреда?
Она отчаянно затрясла головой, словно не желая соглашаться ни с единым моим словом.
— Нет. Я же сказала тебе про Муню, ты забыл? Я пошла к бабушке Агафье…
Я понимающе кивнул. Ну раз к бабушке Агафье, то какие же вопросы-то? Это разом все объясняет! Девчонка продолжила:
— Это ведунья в Петербурге. Самая главная! Ну, по крайней мере, самая известная.
Я пожал плечами. Память рылась в закоулках, куда здравый смысл за коим-то бесом стаскивал рекламные лозунги, но тот про ведуний ничего не слыхал.
Девчонка не унималась, глаза ее почти что горели огнем. Словно она, наконец, угодила в нужную струю — и теперь ей плевать на окружающие обстоятельства.
Лишь бы слушали…
— Она мне сказала, чего ни инквизатории, ни прочие колдунцы не сказали: все в кукле дело, в Муне. Вот я и пошла сюда.
— Не проще уж тогда было бы выкинуть куклу? К слову, где она сейчас?
Малышка, еще недавно готовая рассказать целую повесть о кукольной судьбе, вдруг сникла, тяжело выдохнула. От нее вдруг повеяло обидой — словно я сказал то, чего она никак не ожидала услышать. Загадочная женская душа…
— Это же Муня. — Она прижала руки к груди, словно изображая любимую с детства игрушку. — Как я могла ее выкинуть? Ее брат сделал. И она всегда и везде со мной была. Когда мамка умерла, когда отец пьяным приходил и бил.
Наверно, ей было еще что вспомнить, но она замолкла. Я вновь придвинулся к ней поближе, вспомнил, как она оголодавшим до ласки котенком вздрогнула, когда вместо побоев я решил погладить ее по голове, угостил сладостью. Она просто все это время была слишком одинока и беспомощна перед реалиями жестокого мира. Не боролась, лишь принимала очередной удар за другим, сжавшись в уголке.
Так, не время разводить сопли. Я прогнал человеческую, понятную жалость в пинки. Дуру эту, конечно, жалко, но ведь из-за нее мы, по сути, с Кондратьичем оказались здесь. Что ей мешало рассказать нам эту побасенку там, при первой встрече, когда проснулась? Чего сразу было хвататься за чужой кортик, угрожать и бежать?
— Это… эта полоумная бабка надоумила тебя спуститься сюда?
— Нет, я сама. На улицах мальчишки болтали, что через канализацию можно попасть в старые туннели, где кто только не обитает! И драконы, и тавры, и даже эники с бениками!
— Все еще ничего не объясняет, — буркнул в ответ, подгоняя собеседницу к сути. Она кивнула, соглашаясь, что наш разговор излишне затянулся.
— Она сказала только то, что мне может помочь другой кукловод. Что кукла — это особое создание. И если душу человека от проклятия может очистить инквизаторий, то вот куклам только кукловод и может помочь. Я сначала пошла к Евсеевым — ты, наверное, слышал про таких?
О, я не только слышал, а еще даже общался! И так случилось, что оказался с ними в родстве. Правда, честно говоря, не думал, что их класс настолько прямолинеен. Тут впору было бы почесать подбородок и задуматься: а не поспешил ли я тогда с выводами? Может, Майя ошиблась, а кто-то попросту подделал почерк моей названой сестры?
В этом доме Облонских все не просто смешалось, а ухнуло сначала в блендер, обратившись в мелкий фарш, а потом уж взбилось миксером.
Три раза.
Девчонка решила вернуть меня из мира размышлений в реальность, продолжила рассказ.
 
— Они мне отказали. Приняли за полоумную. Но я слышала, что в заброшенных туннелях живет великий кукловод. Вита. Я не думала, что в самом деле ее найду, а вот… нашла.
Она разом погрустнела. Мне стало грустно от наивности ее измышлений. Девчонка будто видела сложившуюся перед ней ситуацию что дивную сказку. Герой пускается в долгое, затяжное приключение. Во имя бобра и сыра, конечно же, а как еще? Достигает поставленной цели, а дальше оно как-нибудь складывается само.
Мне, конечно, не стоило смотреть на нее свысока — я и сам частенько спешил оседлать авось с шашкой наголо, вопрошая у мира — план? Какой тут к черту план, когда есть чудо импровизации?
И ведь всякий раз срабатывало.
Здесь же был иной случай.
Плевать она хотела на авось, плевать хотела на удачу. Словно осла морковкой, вперед ее тащили несбыточные мечты и фантазии.
С другой стороны, ей без подготовки удалось забраться так далеко — может быть, ясночтение и не дрожит в желании распознать ложь, но это еще не значит, что следует верить всему услышанному.
Бесхитростность подчас оказывается стократ коварней своей сестрицы…
Сарказм хмыкнул — тебя-то вон заставили в магазинчике приключений закупаться. А она тут едва ли не с неба взялась. Через канализацию да прямо к черепашкам-ниндзя!
— Она Муню у меня отобрала. И сюда вот… посадила.
— Знать бы еще зачем, — отозвался я.
Новая знакомица не спешила с расспросами: мне-то думалось, что исповедавшись, она потребует того же от меня. В ней же сейчас царствовала пассивность. Я оглядел ее еще раз — пусть телом она давным-давно выросла из коротких штанишек, но где-то внутри по-прежнему осталась дитем. Нужен был кто-то, кто в обязательном порядке придет, подскажет, в чем проблема — а она уж выдумает решение.
С чужих слов, конечно же.
— Меня зовут Федор. Федор Рысев. — На манер Джеймса Бонда представился я и зачем-то протянул ей руку. Девчонка уставилась на нее, как на нечто невообразимое. Во мне она спешила увидеть и рыцаря в белых одеждах, и закутанное в темную мантию зло. Где-то в глубине души все еще тлели угли сомнений.
Аккуратно, в две попытки, она вложила в мою ладонь свою маленькую девичью ручонку.
— А меня Лиллит. Меня так мама назвала, папенька хотел Ефраксией обозвать. А мне та знахарка сказала, что имя у меня недоброе, нехорошее. Вот потому и проклятия ко мне липнут, потому что нехорошее. Вот…
Ей словно требовалось хоть чем-то, а заполнить неловкость повисшей паузы. Такую, как она, хотелось стиснуть в объятиях. Не потому, что девчонка, а потому что беззащитней воробья в лапах кошки. Боится, стесняется, ищет стену для крепкой опоры — наверное, как и все мы…
Стена, к которой я прислонился, вдруг пришла в движение, заставив отскочить прочь. Руки привычно полезли под куртку, не желая признавать очевидного — пистолета при нас нет. И клинка тоже нет.
И что-то подсказывало, что против возносящейся над нами громады противника это будет совершенно бесполезно. Каменный голем, один из тех, что готов был размозжить мне голову, вышел из ниши, в которой спал до сего момента. Стекляшки неровных глаз нелепо блестели во мгле, казались чужими.
Лиллит вскрикнула, схватившись за голову — девчонку обуял ужас. Паника теплым молоком спешила разлиться по всему ее телу, заставила быть мягкой, податливой и послушной. Деревенская девчонка была на грани обморока и лишь чудом держалась на ногах.
Глаза ее были прикованы ко мне: она ожидала того, что я сейчас, успокоив ее жестом, кивну и героически воздам этой погани по заслугам. Размажу одним лишь взглядом.
Я, честно сказать, попытался в сей перформанс — стоит ли говорить, что внутри не пробудилось новых сил, а каменюка не очень-то боялась смерти? Способности Жнеца, доставшиеся мне с таким трудом, пока что не очень-то облегчали мне жизнь. А может быть, и мир, посмеиваясь и наслаждаясь иронией, раз за разом подсовывал случаи, где негде было применить мою абилку.