Красные ворота

Проснулись соседи, захлопали двери, по коридору стали ходить туда-сюда, на кухне разговаривать, греметь посудой. Эти утренние шумы раздражали Марка, он отложил палитру и взялся мыть кисти — уже не до работы, да и выдохся он. В коридоре зазвонил телефон. Марк к телефону первым никогда не подходил, не стал подходить и сейчас. Трубку взяла соседка и начала с кем-то разговаривать. Он не прислушивался, но вдруг услыхал свое имя, и не из уст соседки, а из… трубки — незнакомый женский голос:
— Елизавета Петровна, скажите, где Марк?
— Наверное, дома… Позвать его?
— Да… Хотя нет, не надо…
— Тогда, может быть, ему что-нибудь передать? — как всегда мягко и вежливо, поинтересовалась Елизавета Петровна.
— Передайте ему… что он подлец!
— Что вы! Марк порядочный человек. Я не буду передавать такое.
— Не будете? Ладно, он услышит сам — подлец! Подлец! Подлец!
Марк выскочил из комнаты. Черт побери, что это? Неужто от трех бессонных ночей и черного кофе у него так обострился слух, что он слышит то, что говорят в телефонной трубке? Доработался, черт возьми! И что это за дама, обозвавшая его подлецом?
— С кем вы разговаривали, Елизавета Петровна? — спросил он в упор.
— Почему тебя это интересует, Марк? — улыбнулась соседка. — Кстати, доброе утро.
— Доброе утро, — поспешно пробурчал он и почти грубо спросил еще раз: — Так с кем вы говорили?
— С одной знакомой, — недоуменно пожала плечами соседка.
Вы говорили обо мне?!
— О тебе? Господь с тобой. Откуда ты решил?
— Я слышал. Обо мне.
— Марк, милый, не надо меня разыгрывать. Я говорила с одной знакомой, которая вообще тебя не знает.
— Но я же слышал, — обескураженно прошептал Марк.
— Ну как ты мог слышать то, чего и в помине не было, — она мило улыбнулась и собралась уходить, но остановилась, внимательно посмотрев на него. — Марк, а как ты спал ночь?
— Никак. Я работал.
— И ты действительно слышал разговор о себе? — уже обеспокоенно спросила она.
— Да.
— Ты, видимо, переутомился, и тебе померещилось… Ты знаешь, медпункт через дом от нас? Зайди к врачу.
— На кой черт мне врач, — бросил он и пошел в свою комнату.
Там он присел, закурил последнюю папироску и задумался. Конечно, такое обострение слуха ненормально. Наверно, надо зайти в медпункт, спросить, может ли быть такое от трех бессонных ночей и черного кофе? Докурив, он оделся и вышел на улицу.
Марка и так била дрожь, а утренний морозец сразу прохватил до костей, он поднял воротник пальто, нахлобучил шапку на уши и не услышал, как его окликнул шедший навстречу Коншин:
— Привет, Марк. Куда в такую рань?
Когда Коншин подошел вплотную, Марк недовольно поморщился, говорить ни с кем не хотелось, но пришлось ответить Коншину, куда он направляется. Тот вызвался его проводить, и, как Марк ни отнекивался, он пошел с ним.
Медпункт располагался прямо в подъезде большого старого дома в небольшом помещеньице, устроенном когда-то для привратницы. Сбросив шинель и отдав ее Коншину, Марк сразу, как вошел, с ходу спросил у врача, возможно ли такое обострение слуха, при котором он, находясь в комнате, слышит голос из телефонной трубки в коридоре. Докторша подняла голову и внимательно оглядела Марка, задержавшись взглядом на его немного дрожащих руках.
— А что было до этого? — спокойно спросила она.
— Я три ночи не спал, работал, ну и кофейком себя подбадривал. Может, от него?..
— Ели что-нибудь?
— Не хотелось, да и в доме ничего не было, а в магазин сходить — не мог оторваться от работы.
— Так уж и не могли? — улыбнулась она. — Что же за работа такая?
— Я — художник, — не без высокомерия заявил Марк. — Пишу картину. Долго не получалось. И вот вдруг пошла работа.
— Какую же картину? — поинтересовалась докторша.
— Долго рассказывать, — суховато ответил он.
— Я не из любопытства спрашиваю.
— Понимаю, но распространяться не буду. О войне.
— О войне? Опять? Мы так устали от нее, хотим забыть. Может быть, не стоит и не нужно о ней напоминать? — сказала она.
— Это о войне-то не нужно?! — взорвался Марк.
 
— Нервишки-то у вас, вижу, неважные, — покачала она головой. — У невропатолога давно были?
— Не хожу я по врачам. Некогда. Мне работать надо. Понимаете — 
<b>работать</b>
! — он поднялся. — Вы мне скажите только, бывает такое от неспаных ночей и кофе? Ежели бывает, то — ауфвидерзеен.
— А контузия у вас была?
— Да, сильная.
— В каком году?
— В сорок втором.
— Запишите, Настя, — повернулась она к сестре.
Впервые глянул на сестру и Марк, и что-то знакомое показалось ему в лице девушки. Он глядел на нее, мучительно стараясь вспомнить, где и когда мог ее видеть, но не вспомнил и вдруг неожиданно для себя брякнул:
— Послушайте, сестрица, вы не согласились бы попозировать мне часика два? Лицо ваше мне что-то напоминает, да и нужно мне как раз такое для одной вещи.
Когда Марку было что-нибудь нужно для работы, он действовал бесцеремонно и напрямик, порой с улицы затаскивал к себе людей, поразивших его внешностью и нужных для типажа. Сестра удивленно посмотрела на него и ничего не ответила.
— Я серьезно. Вы, бога ради, не подумайте чего. Вы мне для 
<b>работы</b>
 нужны, — выделил он слово «работа».
— Больно вы сразу, — улыбнулась врачиха. — Так и смутить девушку можно. Кстати, ее Настей зовут.
— Чего смущаться? Я ведь не обнаженной прошу ее позировать. Мне лицо ее нужно. Я заплачу за сеансы, — напирал Марк, не замечая, что звучит это довольно двусмысленно.
— Мало ли что вам надо. Мне это не нужно, — наконец произнесла Настя, слегка нахмурившись.
— Почему же вам не нужно? — искренне удивился он. — Вы поможете мне создать картину, ваше лицо будет запечатлено на века.
— Так уж и на века? — снова улыбнулась докторша.
— Разумеется! Я поденкой не занимаюсь, — гордо заявил Марк.
Врач перестала улыбаться и пожала плечами. Марк пожалел о сказанном: еще подумает, что у него шизоидная оценка собственной персоны.
— А что было перед работой? — суховатый тон вопроса подтвердил мысль Марка. Он усмехнулся:
— Встряска. Приятель один перед реформой гонорар свой спускал, ну и меня пригласил.
— Значит, пили? И сколько эта «встряска» продолжалась?
— Это имеет значение?
— Да, конечно.
— Три дня… Вообще-то я почти не пью. Не до этого, как, впрочем, и до многого другого, — глянул он на Настю.
— Пить-то вам нельзя — контузия. Наверно, говорили врачи?
— Говорили.
— Настя, приготовьте хлоралгидрат… Это снотворное. Выпейте и постарайтесь уснуть. О работе не думайте. Выспитесь как следует и… ну это обострение слуха должно пройти. Вы как будто пришли не один, я слышала разговор?
— Да. А что?
— Попросите того, с кем вы пришли, на минутку ко мне.
— Зачем? — удивился Марк.
— Мне нужно. А пока выпейте.
Настя протянула ему стакан воды, в котором было размешано лекарство. Он поблагодарил и выпил залпом, поморщившись от горечи.
— Значит, доктор, такое может быть? — спросил он еще раз, чтоб успокоиться.
— Да… — как-то неопределенно ответила она. — Но надо вам обязательно к невропатологу. Даже если это пройдет после сна. Сходите, прошу вас.
— Если просите, ладно уж, схожу, — снизошел Марк. — Вы ведь воевали, наверно? И вообще вроде хорошая.
— Уж не знаю какая, но воевала, — она грустно улыбнулась.
— Всего доброго. Спасибо… А вы, Настя, подумайте, — повернулся он к ней. — Мне очень нужно ваше лицо, прямо позарез.
Коншин пробыл у врача не минутку. Хорошо, что Марк нашел в кармане коншинского бушлата пачку «Беломора» и с наслаждением закурил.
— Что она тебе сказала? — спросил Марк, когда Коншин с нарочито безразличным лицом вышел из кабинета.
— Чтоб я проследил за тем, как ты ляжешь баиньки, что тебе необходимо отоспаться и вообще бросить работать ночами. Ну, пошли, я провожу тебя.