Красные ворота

До бульвара шли молча, а когда присели на свободную скамейку, выплюнув искуренную папиросу, Женька отрывисто сказал:
— Полетело у меня все к чертовой матери. Вот что.
— Что полетело? — не понял вначале Володька.
— Все! Понимаешь, все! Не ждала она меня по-настоящему! Путалась с кем-то! Чуть не убил, — он выругался и потянулся к Володьке за новой папиросой.
— Мда-а, — промычал Володька, не зная, что сказать.
— А мы с тобой на Дальнем Востоке целочками ходили, потом фронт — не до баб. Я и в госпитале ни с кем не крутил, а возможности были, еще как липли, — хрипло выбросил он.
— А что она тебе сама-то сказала?
— Чего-чего. Выдумала историю, будто на студенческой вечеринке напоили ее, заснула, ну и воспользовался какой-то гад… Сейчас она чего угодно наплетет, чтоб жалость вызвать. Я ее в первую ночь и выгнал прямо на улицу. На другой день приползла — слезы, рев, прости, родненький, люблю же тебя, ну и прочее. Но я все! Обрезать, так сразу. Я и немцев так. Одним ударом. Странно, вояки были крепкие, а ранят, как поросята визжат. Наш, пусть плюгавенький какой, долбанет его — молчит, только постанывает. Чудно, правда?
— Да, я тоже замечал это, — Володька был рад, что разговор перекинулся на другое, но Казаков возвратился к своему:
— Раз она для меня первая, значит, и я для нее должен быть первым. Понимаешь?
— Понимаю, Женька… Но, может, правда, не виновата она?
— Не виновата! — повторил он. — На гулянки не ходи, когда твой в окопах вшей кормит. Вот и не будешь виновата ни в чем. Ты это брось! Такое не прощается. Ведь каждую ночь будешь мучиться, что вот она с кем-то так же, как с тобой… Нет, все! Да и развелись уже, — он помолчал немного, затем добавил, усмехнувшись: — Говоришь, похудел я? Так кроме работы еще гуляю напропалую. Девчат у нас в лаборатории полно, ну… вот и отыгрываюсь за все годы. Да со зла еще. Если хочешь, могу познакомить. Есть девочки — класс!
— Нет, Женька, неохота что-то.
Они посидели еще недолго, поговорили о том о сем, вспомнили о Дальнем Востоке, об однополчанах и разошлись. Под конец Казаков сказал:
— Вот так, Володька. Все мои мечты о тихой семейной жизни вдребезги. Ни одной бабе теперь верить не буду. Вчера один тип в пивной стихи читал, не знаю уж чьи, но запомнились: «Нет, не надо считать Мадонною ту, которую полюбил, ни одного расставанья со стоном — взял, переспал, забыл…» Здорово?
— Ничего…
— Я теперь так и буду — взял, переспал, забыл… Ну их всех!
~~~
Утром после самомассажа Володька приподнял левой рукой половину предплечья правой, и — о радость! — на какой-то миг задержалось, не упало плетью, как прежде. Он бросился к матери.
— Мама, смотри, держится! Не обманул, выходит, врач, когда говорил, что прорастет нерв.
Почти целый день Володька занимался одним — приподнимал предплечье, стараясь усилием воли удержать его в этом состоянии, и на какие-то секунды фиксировалось. Значит, рука будет жить! Он ликовал. Как угнетала его до этого она, безжизненная, все больше сохнущая. Теперь он станет упражнять ее, остановит атрофию, может, и возвратит силу мышцам.
Прервал его радость телефонный звонок. Звонила Майя.
— Я не хотела звонить, — сказала она. — Но все же решила. Нам надо встретиться.
— Что-нибудь случилось? — встревожился Володька.
— Нет, ничего, — спокойно ответила она. — Ты выходи сейчас, я недалеко от твоего дома.
Когда Володька вышел из парадного, Майка уже не спеша подходила к нему — нарядная, без следа какой-либо озабоченности на красивом лице. Да и что могло случиться с уверенной в себе Майкой? — подумал он.
— Пройдемся или зайдем к тебе? — спросила она.
— Как хочешь.
— Давай к тебе. Не люблю курить на ходу.
Они поднялись на третий этаж, и Майка уверенно остановилась около Володькиной двери.
— Разве ты была у меня? — удивился он.
— Нет… А помнишь открытки, которые получал от неизвестной поклонницы? Я опускала их вот сюда, — показала она на почтовый ящик.
— Значит, это ты? Такие смешные старинные открытки.
Они прошли в комнату, Майя села на диван, небрежно положив ногу на ногу, закурила, оглядывая комнату.
 
— Смешно… Когда-то я мечтала попасть к тебе, посмотреть, как ты живешь. И вот у тебя, — она еще раз огляделась, а потом спокойно с улыбкой объявила: — Я беременна, Володька.
Он даже отшатнулся от неожиданности.
— Не может быть…
— Удивительный вы народ, — засмеялась она. — Всегда для вас это неожиданность. Причем не очень приятная. Так?
— Я как-то не думал об этом…
— Разумеется… У тебя сейчас премилый вид. Такой, как я и предполагала.
— Что же делать, Майя? — растерянно спросил он.
— Вот об этом я и хотела поговорить с тобой, — она улыбалась, что никак не вязалось с серьезностью взгляда ее серых глаз.
Володька нервно закурил и начал вышагивать по комнате, абсолютно не зная, что и как говорить. Майя следила за ним глазами и так же улыбалась. На миг Володьке подумалось, что она его разыгрывает, это успокоило, и он остановился.
— Ты разыгрываешь меня?
— Увы, милый, к сожалению, нет… Думай.
— А что думать? — глупо спросил он.
Майка опять рассмеялась:
— Если я оставлю ребенка, он будет твой и не твой, а… Олега. Вот и подумай, — сказала она, затянувшись папиросой.
— А он мой, Майя?
— Наконец-то догадался! — она перестала улыбаться и сказала устало: — Зачем же мне было приходить к тебе, Володька? Ребенок твой… Оставлять его или не оставлять, вот что мы должны решить. Понял ты?
— Я… не знаю… — растерянно сказал он.
Майя поднялась с дивана, медленным движением потушила папиросу.
— Господи, ну чего я от тебя могла ждать, кроме «не знаю». Ладно, кончим на этом. Я пойду…
Володька пошел проводить ее. У двери она погладила его по щеке небрежным, но ласковым жестом.
— Мальчик ты, мальчик… Какой из тебя отец, — сказала тихо и стала спускаться по лестнице.
Володька еще постоял у двери, прислушиваясь к стуку ее каблуков, к звуку захлопнутой двери в парадном, и только тогда вернулся в комнату. Он сознавал, что вел себя не так, что Майя ждала от него каких-то мужских слов, а он нес чушь и глупость. Но он действительно был растерян, даже потрясен так, что плохо, совсем плохо соображал, ведь такое с ним впервые… Ему вспомнилось, как при посадке в эшелон, когда уже знал точно, едет на фронт, где возможна смерть, у него вспыхнуло яркое, но странное желание — хорошо, если бы у него был ребенок от Юльки. Тогда он усмехнулся про себя: заработал инстинкт продолжения рода… И вот сейчас это реальность, у него может быть ребенок, а что-то невнятно бормотал, испугавшись, видимо…
Вечером после некоторых колебаний он решил рассказать все матери. Нельзя сказать, что она обрадовалась, но, не раздумывая, твердо сказала:
— Если ребенок твой, ты обязан жениться на Майе.
— Она замужем, мама, — промямлил он.
— Ну и что из этого? — спросила мать. — Ты понимаешь, в какое положение она попала! Если Майя — порядочный человек, то как…
— Ты опять, мама… Порядочный, непорядочный, — перебил Володька.
— Да, опять, — повысила голос мать. — Ты пойми, изменить мужу — это одно, а обманывать его всю жизнь, заставить содержать и воспитывать не его ребенка, это другое. А потом, разве ты сам согласишься, чтобы у твоего ребенка был чужой отец?
— Но как мы будем жить, мама?.. Ты же знаешь…
— Как-нибудь проживем, — тут уже мать прервала его. — Надо уметь отвечать за свои поступки. Честно говоря, мне трудно понять твои колебания, — жестковато добавила она.
— Хорошо. Я сейчас позвоню ей.
— Да, иди и звони.
Володька пошел в коридор к телефону, набрал Майкин номер… Очень долго никто не подходил, наконец взял трубку ее муж.
— А, Володя… Добрый вечер. Почему не приходите к нам? Майя у своей матери, позвоните туда.
Володька позвонил в Коптельский, долго слушал длинные гудки, а когда подняли трубку, голос был не Майкин: