Золотой воскресник
– А теперь, – сказала Люся, – Маслов хочет напечатать альбом – кого он любил и кто любил его.
Я спрашиваю:
– А это будут два разных альбома?
– Наверно, один, – ответила Люся, – он собирается его издать за свой счет.
– Чтобы разослать по библиотекам? – спросил Лёня.
* * *Попросила Серёжу помочь мне завести будильник.
– Это какой образ жизни надо вести, – воскликнул сынок, – чтобы человеку, перевалившему за полтинник, не уметь завести будильник?!
* * *Желая отдохнуть от сухумской разрухи, Даур Зантария кочевал по Москве. Некоторое время он обитал у нашей подруги, художницы Лии Орловой.
Она ему:
– Абхазский сепаратист, закрой за мной дверь!
– Иди-иди, – отвечал он, – клерикалка, мракобеска, обскурантистка…
* * *– Когда я упал с инжира, – он говорил, – а как может быть иначе, если такой туберкулезник, как я, залез на инжир, ты знаешь инжир? – к нам вся деревня сбежалась: кто чачу несет, кто помидоры, кто баклажаны, ты знаешь баклажаны? Это такие огурцы, только фиолетовые!..
* * *– Я оброс, – жаловался Даур, – и теперь похож на Бетховена в абхазском исполнении. Что мне делать? Идти в парикмахерскую по сравнению с твоей стрижкой – все равно что отправиться в публичный дом вместо родного дома. Я понимаю, ты очень занята. Это я только и делаю, что ращу себе волосы.
* * *– Ну вот, теперь совсем другое дело. Шагаю по улице – все смотрят на меня, говорят: “Сам так себе, но прическа – пиздец!”
* * *Я – Лёне:
– Дай Лёве свой носок, он тебе заштопает. Его в детстве баба Мария научила отлично штопать.
– На лампочке? – спрашивает Лёня. – Так и вижу – он берет лампочку в руку, и она загорается от его руки. Неярко, но достаточно, чтобы видно было, что штопаешь. Так он штопает, штопает, устает, лампочка гаснет, а он все уже как раз заштопал.
* * *– Надо при любом удобном случае всем предлагать что-нибудь заштопать, – говорит Лев. – Теперь это никому не нужно, а звучит очень мило.
* * *Бархин читал нам главы из своей книги и все беспокоился, не графомания ли это?
– Вот Пушкин… Вот Шварцман… Это художники, – говорил он.
– А мне понравилось, – сказал Лёня. – И где та грань, что отделяет Пушкина от графомана?
– Значит, по-твоему, – сказал Бархин, – Пушкин и графоман какой-нибудь – одно и то же?
– Да, – твердо сказал Лёня.
– А слон и ворона?
– Смотря откуда взглянуть. Если с точки зрения вороны, то слон очень большой. А если из космоса, то ни того, ни другого не видно.
– А как ты посмотришь из космоса? – спросил Бархин.
– Найду способ…
* * *Из письма нашего девяностопятилетнего знакомого Миши Голубничего из Америки:
“…А другой ученый, физик и астрофизик, которому, как и многим, очень не повезло в сталинскую эпоху и которого пожалели его родные, поскольку при Сталине его заключили в тюрьму (но очень повезло, что не расстреляли), – этот ученый ответил тем, кто его пожалел: «Ну что вы, я же сидел во Вселенной…»”
* * *Лёва с внуком тусовались в санатории “Узкое” Академии наук, и туда приехал патриарх Питирим, его сопровождала очень красивая женщина.
– Она была такая красивая, – рассказывал маленький Серёжка по телефону, – я таких красивых никогда не видел!
– Как? – я говорю. – Даже красивее, чем я?
– Вас нельзя сравнивать, – ответил Сергей. – Это все равно что сравнивать рубашку и брюки.
* * *Юрий Кушак дружил с поэтом Николаем Рубцовым. В армии они вместе служили на эсминце “Иосиф Сталин”.
– Однажды в общежитии Литинститута, – рассказывал Юрий Наумыч, – Коля снял со стены портреты Пушкина, Лермонтова и Некрасова, заперся с ними в комнате и не выходил три дня. Все к нему ломятся, наконец ввалились, а он сидит на полу в валенках, кругом портреты, перед ними рюмки: “Дайте хоть с хорошими поэтами выпить!”
* * *– А мне уже все равно, – говорил Серёжа Бархин, сомневаясь в своих писательских талантах. – Даже если Шварцман скажет, что это говно, я не расстроюсь.
– Ну не получится, что такого? – сказал Тишков.
– Что ж я – неудачный архитектор, неудачный театральный художник, художник книги, всего понемножку, и – неудачный писатель?
Выходим на улицу, а перед подъездом стоит серебристый мерседес.
– Это не твой? – спрашивает Лёня. – А то: я неудачный архитектор, неудачный художник… А потом вышел из своей пятикомнатной мастерской, сел в мерседес и уехал!
* * *Отец Лев, возмущенно:
– У вас просто негде присесть написать завещание, все столы завалены.
Сдвигает Лёнины рисунки, мои листочки, берет листок, садится, пишет крупными буквами: “Завещание”.
Лёня, с кухни:
– Пусть оставит правнукам по сотенке на образование. Они будут очень рады. А мне может завещать свой аккордеон.
– Только если он поклянется играть на нем в ресторанах, – парирует Лев.
– У него на поминках сыграю, так и быть!
– Пусть заранее учится!
– Чтоб он еще столько жил, сколько я буду учиться! – ответил Лёня.
* * *Я подхожу к нашему подъезду – а там мужик в домофон кричит:
– Кать, открывай!
Мы заходим, садимся в лифт, едем.
– Ну, блядь, погодка разыгралась! – произносит он, особенно ни к кому не обращаясь.
– Да-а, зима, – я отвечаю, поддерживаю разговор.
– Ну и, блядь, снегу навалило! – он говорит.
Отзываюсь приветливо:
– Угу-у-у…
* * *– В этом году, – говорю Леониду Бахнову, – астрологи не рекомендуют Ракам выпячивать свое “я”.
– А что же тогда свое выпячивать? – спросил он удивленно.
* * *Зубной врач Алексей Юрьевич:
– Однажды мы проводили профилактику на Часовом заводе. У нас там был стоматолог Паша, всегда пьяный, всегда! Вот он в таком состоянии орудует бормашиной, и вдруг ему плохо. Он все бросил, встал, и его стошнило. Тогда он поворачивается и говорит: “Приема сегодня не будет, доктор заболел”. В конце концов, его выгнали, но только за то, что он, рассердившись, щипцами схватил за нос заведующего стоматологическим отделением и таким образом водил его по коридору. Вообще, – завершил этот рассказ Алексей Юрьевич, – я так люблю разные истории про знаменитых врачей, особенно про доктора Чехова…
* * *Алексей Юрьевич – моей сестре Алле, сидящей у него в кресле с открытым ртом:
– Я чувствую себя ваятелем, а вы – глыба мрамора.
* * *– Людей тех не будет, – он говорит, – а мои пломбы останутся жить в веках.
* * *– А это живопись у вас на стенах? – спрашивает Ал– ла, зная, что Алексей Юрьевич увлекается рисованием.
– Нет, – он отвечает, – это плесень.
* * *Яков Аким рассказывал: сидит он с Михаилом Светловым в Дубовом зале ЦДЛ. Подходит Евгений Монин.
– Михаил Аркадьевич, – говорит Аким, – это мой близкий друг Женя Монин.
– Вы художник? – спрашивает Светлов.
– Да, в некотором роде… – отвечает Женя.
– Тогда нарисуйте мне десять рублей.
Женя смутился.
– Ну хотя бы пять…
* * *Светлову не дали разрешения поехать во Францию.
– Ладно, ничего, – сказал он, – зато я купил себе ботинки.
Яша наклонился под стол, посмотрел.
– Михаил Аркадьевич, – говорит, – наверное, в них очень удобно ходить.
– Мальчик мой, – он ответил, – а если бы вы знали, как в них удобно спать!
* * *– Я часто прихожу в уныние, – жалуется моя сестра Алла. – Раньше Люся всегда подбадривала меня, говорила, что я прекрасная и ослепительная. А что теперь? Мне так не везет! Например, сейчас я хочу снести стену. А мне не разрешают. Говорят, в доме трещины и если я снесу несущую стену – завалится весь дом.