Попаданка. Финал (СИ)

И мне хреново. Правда, врачи здесь бессильны. Нет у них таблеток для меня.
Расплатившись, вышла на улицу. Холодный порыв ветра обжег кожу, растрепал волосы. В душе стремительно разрасталась гигантская черная дыра.
Он никогда не говорил мне, что любит. А ей сказал.
Двигаясь на автомате, подошла к машине. Села на прежнее место, отдала Али минералку. В салоне работал обогрев, но отчего-то стало нестерпимо холодно.
Князь положил бутылочку на колени, пристально посмотрел на меня.
— Звездочка, что-то случилось?
Отрицательно покачала головой.
— Нет, — застегнула ремень безопасности и уточнила: — Все нормально?
— Да, — Гоев, словно невзначай, потер запястье с браслетом.
— Отлично, — положила затылок на подголовник, опустила веки и почувствовала, как мерседес поехал.
Сидя неподвижно, я точно так же, как и после той встречи в кинотеатре, пыталась найти другое объяснение. А если девчонка разыграла предо мной спектакль? Вдруг это банальная женская месть?
Не открывая глаз, кривовато усмехнулась.
Заманчиво, но нет. Девушка не осведомлена о наших отношениях с Россом, не знает, как я выгляжу. Ей не за что мстить. Да и вряд ли опытный мужчина разоткровенничался с юной красоткой до такой степени, что показал меня у кинотеатра.
Как бы ни было больно, против истины не пойдешь: Константин Александрович нашел себе новую даму сердца. Что же, совет им да любовь. Да, для меня это удар ниже пояса, но есть дела поважнее, чем страдать из-за предательства любимого человека.
Худо-бедно совладав с эмоциями, прислушалась к разговору мужчин. Французы сразу после посещения пушного комплекса собирались отметить удачную сделку ужином в ресторане. И уже ночью они улетают.
У Гоева и правда все идет как надо. Рада за него.
Где-то на подсознании вновь шевельнулось предчувствие беды. В любой момент смерть может прийти к кому-то из тех, кто мне дорог. Но над кем же зависла угроза? Не имею представления.
Погасив на корню панику, перевела взгляд в окно. Вдоль обочины замаячили девятиэтажки. Мы въезжали в Подольск. Краем глаза заметила, как Али передает французам так и не открытую бутылку с водой.
Один из меховщиков довольным тоном произнес:
— Bonne eau. Ma mère aime Borjomi!
«Отличная вода. Моя мама любит боржоми», — мысленно перевела фразу. И закаменела от шока. Знакомый холодок пробежал между лопаток. Я наконец-то поняла: самый близкий и родной человек может умереть. И не через несколько лет, как было в той, прошлой жизни, а прямо сейчас.
Мамочка, родная моя. Думала, беда случится с кем угодно, но только не с ней. Никудышная я дочь.
Самообладание удалось сохранить исключительно усилием воли. Я нацепила на лицо маску невозмутимости и повернулась к горцу.
— Али, я тебе не рассказывала. Моя мама лежит в подольской городской больнице. Болеет давно. Елизар Авдеевич согласился помочь и уже поехал к ней. Я хочу вас покинуть и тоже отправиться в больницу, — скупо улыбнулась. — Вижу, что в моем присутствии нет особой необходимости. Вы прекрасно поладили. Надеюсь, не обидитесь.
— О какой обиде ты вообще говоришь? — горец нахмурился. — Мать — это святое. Какой адрес больницы?
— Кирова, тридцать восемь. На повороте направо. Затем прямо по дороге.
Али перестроился в крайний правый ряд, свернул направо и нажал на педаль газа.
Французы о чем-то тихо переговаривались. Не знаю, понимали ли они русский, однако вопросов ни Али, ни мне не задавали. И это было кстати. Поддерживать светскую беседу я бы не смогла.
Изредка командуя горцу, где поворачивать, я чувствовала, как бешено стучит сердце. Один раз я маму хоронила. Неужели придется пройти через это снова⁈ Пожалуйста, боже, не отнимай ее опять!
До больницы мы не доехали, а буквально долетели. Перекинувшись лишь парой фраз с престарелым седым охранником, Гоев беспрепятственно въехал на территорию. Затормозил возле центрального входа в пятиэтажное кирпичное здание, придержал меня за локоть:
— Могу чем-то помочь?
— Нет. Я пошла. Дома встретимся.
Распахнула дверцу, покинула салон. Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, поднялась по ступенькам, вошла в прохладный вестибюль. Не глядя по сторонам, практически взлетела на третий этаж и бросилась к палате, где лежала мама.
  
Неожиданно кто-то схватил меня за руку. Вздрогнув, я резко остановилась, намереваясь дать отпор нахалу или нахалке.
Слова застряли в горле. Предо мной стоял мрачный Елизар Авдеевич.
Не говори, что ее больше нет! Прошу, не говори!
— Я приехал десять минут назад, — произнес ученый, поправив сползший с плеча белый халат. — Мне сообщили, что твоя мама в реанимации. Состояние критическое.
 Глава 25 
Табличка с надписью «реанимация» горела зеленым светом. Минуты ожидания складывались в часы.
Я сидела с Елизаром Авдеевичем на потертой кушетке и смотрела на стену с местами облупившейся темно-зеленой краской. Кто-то внутри меня упрямо твердил — мама умрет, смирись. Но надежда не желала отступать. Она кричала, требовала верить и действовать.
Но что я могу⁈
Иномирный ученый молчит. Сила двойной звезды лечить не способна. Помолиться? А толку? В той, прошлой жизни я делала это бессчетное количество раз, на коленях стояла пред иконами, умоляя небеса даровать маме исцеление. Шестнадцать долгих лет боролась за нее. В итоге проиграла. Самый родной человек ушел на небо.
Мамочка, не сдавайся. Ты нужна мне. Я так тебя люблю.
Прижавшись спиной к стене, прикрыла глаза. Несколько слезинок скатилось по щеке. Украдкой их смахнула.
Неужели и правда ничего нельзя сделать⁈
Повернув голову к ученому, поймала его сочувствующий взгляд, сипло прошептала:
— Елизар Авдеевич, вы можете как-то помочь?
Артефактор нахмурился.
— Расскажи о маме, — попросил, задумчиво потеребив цепочку на шее.
И что это даст? Ну да хуже не будет. И я заговорила:
— Она сирота. Выросла в детском доме. Ту квартиру в Подольске дало государство. О родственниках не рассказывала. Думаю, сама не знает. В молодости мечтала стать ученым. Поступила на физмат, но в девятнадцать влюбилась, родила меня, и об учебе пришлось забыть. Одинокой девушке с грудным ребенком на руках в нашем мире нелегко. Мыла полы в подъездах, хваталась за любую работу, чтобы меня поднять, — спазм перехватил горло. Сглотнув, продолжила: — Мне было шестнадцать, когда у нее случился первый инсульт. Отнялись ноги. Через полгода повторный. Все стало совсем плохо. В пятьдесят один год она умерла в клинике. Мама мой единственный родной человек, — добавила, едва сдержав всхлип.
— А сколько сейчас ей лет?
— Раз мне двадцать четыре, значит, ей сорок три.
И в этот момент дверь реанимации открылась.
По телу пробежала дрожь. Позабыв, как дышать, я со страхом и мольбой смотрела на усталого пожилого мужчину белом халате.
— Мы сделали все что смогли, — сказал он тихо.
Внутри все оборвалось. Я обессиленно уронила голову, прижала ладони к лицу.
— Мне очень жаль, — откуда-то издалека донеслись слова дежурного врача.
Он что-то еще говорил, пытаясь утешить, но я не слушала. Сидела, скрючившись, прибитая жутким горем. Невыносимая боль утраты раздирала изнутри.
Мамочка, родная моя, я опять подвела. Осталось лишь достойно тебя проводить.
Эта мысль немного привела в чувство. Уж не знаю, откуда взялись силы, но я выпрямилась, затем встала. Безразлично отметив, что артефактора рядом нет, скрипуче спросила у врача:
— Когда я могу забрать маму?
Внезапно из реанимации выбежала медсестра. Взмахнув руками, вскрикнула:
— Сергей Сергеевич! У Рябцевой сердечная активность! — и стремительно залетела обратно.
— Не понял? — шокировано пробормотал реаниматолог. — Подождите, — бросил мне и в прямом смысле убежал.
Что происходит⁈
Следующие минуты, а может, и часы я просто стояла и смотрела на табличку «реанимация». Наконец дверь приоткрылась, в коридор выскользнул Елизар Авдеевич. Приблизившись, он бережно обнял меня за плечи.