"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Корабль держал путь из Морян. Там он доходил до самого устья Стрыпы – верст на двести восточнее Таращи. Там городов и больших поселков не было, лишь маленькие рыбацкие деревушки, затерянные в длинных песчаных дюнах. Зато местные жители охотно меняли привезенные капитаном ножи, веревки, горшки, сети, изделия искусников-столяров из-под Искороста на вяленую, сушеную и соленую рыбу. На вес золота ценилась чистая, белая соль, добываемая в горах, неподалеку от того же Искороста. Моряне могли, само собой, пользоваться и своей. Для этого прокапывали узкие канавы, через которые море заливало в прилив мелкие рукава старых рек – лиманы. Остальную работу делало жаркое летнее солнце, солеварам оставалось лишь ломать подсохшую корочку, достигавшую иной раз толщины до пол-аршина, и складывать ее в корзины. Только вот беда – засоленную местной солью рыбу на западе покупали неохотно – горчит, морской водой отдает. Вот и мотался капитан Авцей – сухой, подвижный старичок с полностью седой головой и загорелой на солнце до оттенка мореного дуба кожей – туда-обратно. В один конец соль, в другой – соленую рыбу. Не считая сопутствующего товара – плодов кузнечного, гончарного и столярного ремесел.
С живым грузом он связывался неохотно. Потому и на вежливую просьбу сотника Либушки Пячкур ответил сперва столь же вежливым отказом. Других стругов не ожидалось – серпень еще, не сезон. Вот в вресне пойдут струги вверх по течению, повезут в Угорье рожь, просо, ячмень.
Пани Либушка насупилась, а потом отозвала Авцея в сторонку и что-то долго шептала в заросшее жесткими волосами ухо. Капитан ежился, поводил плечами, как лошадь, сгоняющая со спины овода подергиванием шкуры. Потом кивнул.
– Чем же ты убеждала его, пани Пячкур? – поинтересовался Войцек при прощании.
– Да так, напомнила кой-чего из прошлых лет. Как один жадный старичок не хотел бросать груз и удирать в Очеретню, под защиту стен… По чьей милости Либоруш на гаутскую стрелу напоролся… Да рассказала, сколь опасны нынче берега Стрыпы. Оба берега. До сего лета мы хоть левый берег держали под присмотром, а кочевники уж на своем творили что хотели. Теперь по милости королей да гетманов левый берег тоже голый. Приходи, бери что захочешь. А тут шесть сабель лишних… Вернее, пять сабель да одна мочуга. Никуда не денется Авцей. Покряхтит, а после еще благодарить будет.
Капитан и вправду кряхтел, ходил, скреб просмоленными пальцами редкий венчик волос на затылке, разговаривал с перевозчиками – то бишь с мужиками, которые струги вокруг порогов по загодя уложенным бревнам катают. Долго вздыхал. После спросил пана Войцека, сколько тот ему заплатит.
Выручка за угорских коней, приведенных в Очеретню, позволила Меченому не скупиться. Мешочек с двумя десятками серебряных корольков, нежно звякнув, лег в ладонь Авцея. Капитан даже не сразу взял в толк слова пана Войцека, что, мол, это пока задаток, а остальное получит он в Искоросте. А когда уяснил, малолужичане стали самыми дорогими гостями на «Ласточке».
Коней подняли по наклонному настилу на борт корабля и завели в открытый трюм. Ендрек поразился, увидев его. Эдакая дыра в палубе, готовый загон – для семи коней вполне хватило места. Раньше студиозус плавал на кораблях северян, все больше руттердахцев. Там судов с открытыми трюмами не строили.
Телегу разобрали. Не полностью, конечно, но сняли колеса, дышло. Кряхтя, затащили сундук – если бы не Лекса, могучий, как два карузлика сразу, пожалуй, не справились бы.
Кроме шести человек малолужичан, с паном Войцеком во главе, на «Ласточке» возвращались домой два десятка плотогонов из Угорья. Всю зиму они валят лес, в горах аж за Дерно, благо морозы на склонах Отпорных гор случаются такие, что топоры лесорубов звенят и, кажется, вот-вот искру высекут. Бревна очищают от сучьев и скатывают вниз, к верховьям Стрыпы и ее притоков – Быстрецы, Звияча и Коленца. По весне, с половодьем, реки подхватывают их и несут по течению в Искорост, Хоров, Таращу. Плотогоны ставят шалаши поверх прочно скрепленных лесин и даже костры разводят без опаски. Так и плывут… Месяц, другой плывут. Стрыпа – река неспешная. Хотя и широкая, и полноводная. А возвращаются с оказией, нанимаясь гребцами на купеческие суда. Двойная выгода: угорцы-плотогоны едут бесплатно, лишь за харчи и работу, а купцам не нужно постоянных гребцов содержать – их на пути вниз по реке пришлось бы кормить просто так.
Плотогонам повезло. Всю дорогу от Очеретни до хоровских порогов дул сильный восточный и юго-восточный ветер. Треугольный парус «Ласточки» – понимающие толк в корабельном деле называют такие паруса «косыми» – вспучивался и тащил тяжеленное судно вперед и вперед, давая возможность людям отдыхать и заниматься своими делами, к вящему неудовольствию капитана, привыкшего, чтобы все были при работе.
Курс Авцей держал ближе к левому берегу. Злился и ругался почем зря. От Очеретни до Хорова река выгибалась таким манером, что прилужанский берег был отлогим – того и гляди, на мель налетишь. Хотя и кормщик Яраш, и сам Авцей водную дорогу знали как свои ладони, а все же опасались.
Рука пана Войцека стала заживать на удивление быстро. Шевелить пальцами он смог уже на третий день после Куделькиной колдобины, еще когда сговаривался с Авцеем. Ближе к Хорову он попробовал, несмотря на предостережения Ендрека, взяться за саблю. Сперва просто махал, привыкая к весу оружия, потом припоминал сложные связки: укол – защита – удар – батман. Часто останавливался, хмурился, растирал предплечье и начинал сначала.
А когда проходили Хоровские пороги и бородатые артельщики поволокли струг по выглаженным до блеску бревнам-каткам, Меченый предложил Граю переведаться в учебном поединке. Ох и красивая же схватка вышла! Противники встали друг против друга, держа по сабле в каждой руке. А потом взорвались вихрем ударов, отбивов и финтов. Плотогоны и малочисленная команда «Ласточки» – вместе с капитаном и кормщиком их насчитывалось всего шестеро – глядели, разинув рты. Качали головами укоризненно, цокали языками – порубежники рубились на боевом незатупленном оружии. Иного ни один, ни второй не признавали.
Пан Бутля качал головой и объяснял Ендреку все движения. По его словам выходило, что к левой руке пана Войцека еще не вполне вернулась ловкость, а не то быть следопыту мелко нарубленному после первого же десятка выпадов. Однако сам пан Шпара остался доволен. Сказал, что не чаял уж и при двух руках остаться, а тут такое счастье.
– В-видно, славно в Руттердахе сту-у-удиозусов учат, коль так лечить умеешь! – улыбнулся он, что само по себе за последний месяц было великой редкостью. – Что ж то… тогда ваши профессора умеют?
Ендрек не нашелся что ответить, пожал плечами. Для него самого чудесное исцеление пана Войцека явилось полнейшей неожиданностью. Как могли срастись изодранные в клочья сухожилия и мышцы, криво сложенные Беласцями, нашедшими пана Войцека, измочаленного медведем, который тоже, к слову сказать, живым не ушел? Обычно, если рана начала заживать неправильно, то ничем помочь нельзя… И никакой самый мудрый и опытный профессор не спасет. Парень прямо так честно и сказал.
Все поудивлялись и успокоились, кроме дотошного пана Бутли, который, казалось, всему чему угодно готов был найти объяснение. Даже почему вода мокрая, а камень твердый.
Пан Юржик заявил, что в замке пана Адолика Шэраня, когда Мржек готовил страшный ритуал, он напитал кровь и плоть Ендрека своей чародейской силой. Так тряпка, оставленная в сырую погоду на дворе, становится влажной, а то и вовсе мокрой, хоть выкручивай. Итогом ритуала должна была стать смерть студиозуса, недаром Кумпяк с товарищем приготовили нож – перерезать горло. Кровь с растворенной в ней волшебной силой, пролившись на тело пана Юстына, короля нынешнего, и сделала бы из терновского князя чародея. Но… Не сложилось. Сабля Меченого остановила Грасьяна и пролила кровь приспешника чародейского на пана Юстына. А вся сила осталась в Ендреке.
– А значит, благодарить за исцеление, пан Войцек, ты прежде всего Мржека должен.