"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Белобрысый Карпуха аж дернулся с перепугу и полез на воз.
— Так что мы поглядим… это, — развел руками Чэсь. — Думаю, Пархим не обидится.
— Да гляди сколько надо, — Годимир кивнул. — Или мы не понимаем, что такое порядок?
Младший стражник перекинул алебарду в левую руку, схватился правой за бортик телеги. Запрыгнул.
— Горшки не побей, а то Пархим ругаться будет! — весело крикнул ему Олешек.
— Не боись, я тихонько, — отвечал Карпуха.
— А что, Чэсь, Сыдор из Гражды и вправду такой благородный разбойник, как нам твой приятель Пархим рассказывал? — обратился шпильман к оставшемуся стражнику.
— Что? Он чего… это… охренел? Ну, я, ешкин кот, с ним поговорю поутру! Он у меня еще раз все кусты обгадит! — возмутился заречанин. — Да Сыдор кровосос, каких поискать. Сирота подвернется — сироту ограбит, вдова — так вдову. Что он напел вам? Ума не приложу…
— А он нам то же самое про Яроша говорил, а про Сыдора предлагал Олешеку песню написать, — улыбнулся Годимир.
— Нет, это… Он точно Пархим, горшечник из Колбчи? Может, другой какой Пархим?
— Нет, ну сам так сказал, — рыцарь развел руками. — Откуда ж мне знать? Из Колбчи, не из Колбчи… Не могу ж я всех горшечников тутошних в лицо знать?
— Да нет… — рассуждал сам с собой Чэсь. — Телега Пархима, и конь его вроде тоже… Он не пьяный был?
— Нет…
— Эй, дядько Чэсь! — крикнул Карпуха с телеги. — Чисто все. Горшки да миски… Ну, соломой переложены…
— Ты в солому-то потыкай! Токмо легче, легче, не побей…
— Ага!
Послышалось шуршание. Это Карпуха проверял остряком алебарды между горшками — не затаился ли Ярош в горшке, не скрылся ли под миской? Потом раздался глухой треск и испуганный возглас светловолосого стражника.
— Что? Побил-таки? — сурово выкрикнул старший.
— Ага… — убитым голосом отвечал парень.
— Ну и хрен с ним! Новых… это… налепит. Нашел что?
— Не-а!
— Тады прыгай!
Когда Карпуха соскочил на землю, едва не сбив древком алебарды котелок с рогульки, Олешек спросил Чэся:
— А скажи, что же все-таки с Ярошем?
— А что с Ярошем? — окрысился стражник. — Тебе, шпильман, какое дело?
— Я, может, песню сложить хочу. Про разбойника и… про еще одного разбойника.
— Про рыцарей… это… слагай лучше. Все. Пошли мы. Пархим вернется, не забудьте… это… поклон от меня передать. Скажи, Чэсь спрашивал, как там внучок младший?
С этими словами стражники растворились во тьме.
Озадаченный шпильман почесал затылок:
— Ты чего-нибудь понял, пан рыцарь?
— Признаться, немного, — ответил Годимир. — Ты пока крупу доставай, а то голодными спать ляжем…
— Уже достал. Держи.
Рыцарь высыпал три полных пригоршни крупного пшена в бурлящую воду, бросил соли, помешал ложкой.
— Ну, так что, Олешек, ты сказать хотел про знакомцев наших?
— Да я просто не пойму — или я такой дурень, или у стражника этого, у Чэся, котелок набекрень?
— Это ты насчет внуков?
— Ну да! Вот пришиби меня гром на этом самом месте, но не похож Пархим на человека, у которого взрослые дети могут быть. Не говоря уже о внуках.
— Это верно, — согласился Годимир.
— О! Так, может, это сын того Пархима, которого стражник знает? У кметей в Заречье это запросто. Отец Пархим и сын Пархим, внук тоже Пархим… Похоже, жадничают они на имена. Или попросту ленятся новые придумывать.
— А ты спроси его. Когда облегчится, само собой…
— А чего я? Сам спрашивай, пан рыцарь, коли интересно.
— Я его лучше спрошу, есть сала кусок в запасе или нет? Эту кашу да салом бы заправить, да лучку зеленого…
— Ох, да ты точно поэт!
— Скажешь тоже, — смутился рыцарь. — Просто я иногда думаю, что если покалечусь в каком-нибудь сражении, не пропаду. Корчму куплю и буду гостей кормить-поить.
— А назовешь ее…
— А назову ее «У дракона». Вот тут не худо бы и голову драконью над входом прибить.
— Ты опять за свое? Ну, нет драконов на свете, нет!
— Не веришь, не ищи. Что ты за мной тогда едешь?
— А вот для того и еду, чтоб поглядеть, как ты опростоволосишься, пан рыцарь. Не найдешь ты дракона.
 
— Здесь не найду, в другие края искать поеду. В Пологие горы, к твоему Мариенбергу поближе…
— Еще чего удумал! Там уж точно ничего не сыщешь!
— Тогда на юг. За Усожу, в степи кочевничьи, в самую Басурмань.
— Эх, пан рыцарь, пан рыцарь… Жаль мне тебя. Пропадешь ни за грош. И что это тебя так дракон беспокоит? Неужели только из гордости да тщеславия? — Олешек глянул над пламенем костра прямо в глаза словинцу, склонил голову на бок, ожидая ответа.
— Нет, конечно, — подумав, сказал Годимир. — Из тщеславия вон шатры у моста разбивают. А потом трофеи в кучу складывают да хвастают у камина зимой — вот этого рыцаря я тогда-то победил, а этого тогда… А я хочу…
Он не договорил. Махнул рукой и принялся ожесточенно мешать кашу. Словно колдовское зелье. И посолонь, и противосолонь.
— Так что ты хочешь? — напомнил Олешек. — Скажи.
— Дракон — это зло.
— Да?
— Точно.
— Ну, не знаю… — задумался музыкант. — А почему?
Тут вернулся Пархим. Взъерошенный, в сбитой на затылок шапке.
— С облегченьицем! — поприветствовал его Олешек. — Друзья твои приходили. В гости звали.
— Какие такие друзья, сладкая бузина?
— Чэсь из Островца. Знаешь такого?
Горшечник пожал плечами. Жест его можно было истолковать по-всякому. И «да, знаю», и «а кто это такой». Во всяком случае, не похоже, чтобы заречанин хотел все бросить и мчаться поболтать со стражником за жбанчиком пива.
Ну, нет так нет, решил Годимир. Мало ли у кого какое желание или нежелание? Гораздо больше его заинтересовал кусок сала, завернутый в чистую холстину, вытащенный Пархимом из-под сиденья возницы на передке. Что ж за каша без сала? Ни вкуса, ни сытности.
Поужинали быстро и улеглись.
Горшечник захрапел сразу. Шпильман еще долго дергал струны, напевал, пообещал сложить балладу в честь сваренной рыцарем каши. Ибо подобное произведение изящных искусств заслуживает восхищения и всяческого поклонения. Потом спел про рыцаря-несчастье, отложил цистру и уснул.
К Годимиру сон не шел долго.
Он лежал, рассматривал звездное небо. Грустил, вспоминая прекрасные глаза Марлены из Стрешина. Беседы, которые велись при дворе воеводы Стрешинского, турниры красноречия и состязания певцов. Подумаешь, баллада о каше! Я и сам запросто сочиню, не дожидаясь заносчивого шпильмана. И получится гораздо лучше, чем у того. Играть на цистре он, конечно, мастер, ничего не попишешь, а вот со стихами мы еще потягаемся. Хотя и с инструментом, будет время, тоже разберемся. Если один человек что-то умеет хорошо, почему другой при должном старании не может тому же выучиться? Старании и усердии. А уж усердия, Годимир знал это совершенно точно, ему не занимать. Еще вопрос, будет ли так прилежно Олешек постигать науку обращения с мечом? Неизвестно. Да и вообще, зачем шпильману уметь с оружием управляться? Глупости да и только! Поглядим для начала — сумеет ли он удержать меч как положено. Может, тот наемник, что показал ему несколько стоек и ударов, только испортил руку мариенбержцу? Ведь, как известно, переучиваться гораздо труднее, чем учиться с самого начала.
Кричали козодои, птицы ночные, ширококлювые и потому уродливые. Был бы козодой величиной хотя бы с орла, страшнее птицы не сыскать. Хуже кикиморы…
За излучиной реки, довольно далеко, загудела выпь. Тоже жутковатая птица. Непривычный человек, впервые услышав, может и обмереть с перепугу. Таким голосом к лицу обладать чудовищу лесному. Ну, хотя бы тому же дракону… Интересно, а как кричит дракон? Ревет, как бугай? Или, может, рычит, словно разбуженный посреди спячки медведь? А то, говорят, в Басурмани встречается зверь ужасный, желтого цвета. Мантихором зовется. Сам голый, а голова и плечи волосом обросли, будто у человека. Клыки имеет в полпяди, когти в пядь длиной. Голосистый ужасно. Ежели заорет, пасть к земле обратив, то яма образуется, а в оную яму дичь и падает к мантихора вящему удовольствию…