"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— Еще сегодня жрать будешь, — невозмутимо отозвался из-за спины отца Ясько, скрестив на груди руки, подобные кабаньим окорокам.
— Тебя, болван, спросить забыли, — окрысился музыкант.
Ясько забурчал что-то невнятное и двинулся к нему, но Годимир предостерегающе поднял руку:
— Этот человек под моим покровительством.
Здоровяк осекся, глянул на меч в черных ножнах, потом на отца и обиженно засопел.
— Итак? — Рыцарь вытряхнул содержимое кошелька на стол. — Шесть скойцев?
— Каких там шесть? — Шпильман решительно подгреб к себе кучку монет различного достоинства, среди которых меди было едва ли не больше, чем серебра. — Пяти хватит с головой.
Его пальцы проворно отобрали пять наиболее истертых монет.
— Получай.
Корчмарь недовольно засопел и нагнулся, собирая денежки.
— Да! И мула моего отдашь! — добавил музыкант.
— Ну уж нет! — возмутился хозяин. — Где ж такое видано? Соглашаешься, можно сказать, только из уважения к пану рыцарю, а тебе тут же на шею прыг и ножки вниз! Или еще два гроша [11], или осел мой!
Годимир не выдержал. Хлопнул ладонью по столу. Мужики в куколях опасливо съежились. Богоборцы, напротив, наградили рыцаря взглядами, источающими презрение и укоризну.
— Хватит, любезный. Ты портишь мне настроение. А настроение для рыцаря… Не думаешь, что я сейчас встану и всю корчму твою по досточкам разнесу?
Толстяк сглотнул, дернув кадыком, но панике не поддался:
— Нет, не думаю, пан рыцарь.
— Это еще почему? — опешил Годимир.
— А потому. Я ж вижу — ты странствующий рыцарь, а значится, какой-нито обет давал. Справедливость там защищать, обиженным всяко-разным помогать. А какая ж тут справедливость? Грабеж средь бела дня!
— Грабеж, грабеж, — подтвердил музыкант. — Так и норовишь меня ограбить.
— Я? Да это ты меня по миру пустить норовишь!
— Хватит! Помолчите оба! — прикрикнул Годимир, вторично стукнув по столешнице. — Забирай свои два гроша и иди дело делать! Я голодный, как дюжина волколаков, а они развели, понимаешь…
С довольной ухмылочкой корчмарь сгреб недостающие гроши в карман передника и, рассыпаясь в благодарностях, ретировался.
— Э-э-э, пан рыцарь, — протянул шпильман, — зря ты ему потворствуешь. Он так, глядишь, как раз тебе на шею влезет и ножки свесит.
— Тебе-то что за забота? Деньги-то мои… — Годимир еще злился на музыканта, который втянул его в позорную корчемную перепалку.
— А кто меня в оруженосцы нанять решил? — прищурился шпильман. — Вот я за твой кошелек и печалюсь. Или он у тебя волшебный, а, пан рыцарь? Как у Малуха-золотаря из Неколупы?
— Не волшебный, — отрезал рыцарь. — А все равно мое дело, кому сколько платить.
— Так ты уже не хочешь меня брать?
— Почему нет? Беру. Звать-то тебя как, музыкант?
— А не надо меня звать, я сам прихожу, — оскалился было шпильман, но потом посерьезнел и назвался: — Олешек. Олешек Острый Язык из Мариенберга.
— Звучит. Положим, что язык у тебя без костей, я уже понял…
Их беседе помешало появление корчмаря с двумя жбанчиками пива. Плотная белая пена свешивалась набекрень над деревянным краем, как шапочка записного гуляки. Следом за отцом поспевал Ясь с резным ставцом, на коем поджаренные кровяные колбаски утопали в перине тушеной капусты. За Ясем вышагивала коротконогая курносая девка, с первого взгляда видно — братова сестра и отцова дочка, и тоже, верно, Яська, волочащая блюдо поменьше, где две здоровенные краюхи ржаного хлеба украшались с боков стрелками зеленого лука и фиолетовыми с изморозью розетками базилика.
— Что Господь, Пресветлый и Всеблагой, послал, тем и рады! — поклонился хозяин корчмы, принимая у отпрысков угощение и выставляя его на стол. — На здравие да пойдет, а не во вред…
Он еще раз поклонился и убрался восвояси, не услышав язвительного бурчания музыканта:
— Рады они… Да за такие деньжищи еще плясать вокруг стола должны.
Годимир усмехнулся:
— Брось, не бери в голову. Как ты с таким норовом живешь только? И руки-ноги целы…
 
— Ты лучше спроси, как бы я жил, когда бы не смеялся над всеми и над собой заодно?
— Что, помогает?
— А то! Хочешь, я тебе песенку спою. Для затравки. Ты ж меня в оруженосцы взял не клинки точить. Ради цистры моей, поди?
— Может, поешь сперва?
— Да ладно. Больше голодал.
Олешек умостил грушевидное тело цистры на колене. Дернул на пробу струну, другую. Не расстроились ли? Результат удовлетворил музыканта. Он откашлялся и запел вполголоса:
 
 
— Когда промок, когда устал до одури,
 
Когда живот к хребтине подвело,
 
Мани удачу показною бодростью,
 
Играй и пой всем горестям назло.
 
 
 
Когда впились огневка с лихорадкою,
 
Чирей на заднице и пятки в кровь растер,
 
Гони хворобу дерзкою повадкою —
 
Была бы кость, а мясо нарастет.
 
 
 
Когда кругом пинки и зуботычины,
 
Не попадись досаде на крючок,
 
А просто улыбнись в лицо обидчикам:
 
Лоб не стеклянный — выдержит щелчок.
 
 
Голос у шпильмана был не слишком сильный, да и высоковатый, хоть он и пытался пускать звук из груди, чтоб пониже выходило. Но стихи понравились всем собравшимся в корчме без исключения. Старший из богоборцев — седой, с изможденным морщинистым лицом — даже поднял вверх палец, произнося назидательно:
— Смирение есть первая заповедь Веры в Господа нашего, Пресветлого и Всеблагого.
Его товарищи согласно закивали, отчего напомнили Годимиру клюющих зерно кур. Чтоб не прыснуть со смеху, рыцарь сделал вид, будто поправляет усы, а сам прижал ладонь к губам. Но провести Олешека оказалось не просто.
— Вот, пан рыцарь, сколько ты со мной знаешься, а уже нахватался невесть чего. — И добавил, снизив голос до шепота: — Грешно со святых отцов смеяться. Ай-яй-яй, пан рыцарь.
— Ладно тебе! — Годимир не знал, гневаться ему или улыбаться. — Будешь много говорить, враз проверим, какой у тебя лоб. Стеклянный или, может, глиняный.
— Э, нет, пан рыцарь. Будешь драться — убегу. От тебя, видно, и старый оруженосец оттого сбежал? А, пан рыцарь?
— Да карга болотная его знает, отчего он сбежал. Вроде не жаловался ни на что, — совершенно искренне пожал плечами Годимир. — Лучше скажи: берешься учить меня на цистре играть?
— Ну… — уклончиво отвечал музыкант, — Поживем — увидим. Может, тебе медведь ухо оттоптал, а?
— Какой медведь?
— Известно какой. Бурый.
— При чем тут медведь?
— Да так говорят, когда человек двух нот на слух различить не может. Как такого выучишь?
— Да нет, я, вроде, различаю, — растерялся Годимир.
— Ну, коли так, то выучу. Зарабатывать на хлеб уроками музыки ты, конечно, не будешь после этого. Но каштелянскую дочку, какую-нито посмазливее, охмурить сумеешь. Ведь тебе для этого и надо умение? Так, нет?
— Почему? Обижаешь, Олешек. Я на свои стихи хочу песни слагать.
Годимир ляпнул про свои стихи и тут же пожалел. С языкатого парня станется сейчас его на смех поднять. И что ему за то сделаешь? Не мечом же рубить за едкую шутку?
Но шпильман и не подумал насмехаться. Кивнул:
— Хорошо. На свои так на свои. Потом почитаешь. По свободе. Путь у нас долгий будет. Или нет?
— Все в руке Отца Небесного…
— Правильно. А потому воздадим должное дарам его.
Олешек молитвенно сложил руки и закрыл глаза. Рыцарь последовал его примеру. Через несколько томительных мгновений они уже вовсю отдавали должное стряпне семейства Ясей.
  
ГЛАВА ВТОРАЯ
 
ДОРОЖНЫЕ ВСТРЕЧИ И БЕСЕДЫ
 
Хвала Господу нашему, Отцу Небесному, да пребудет Королевство его как на Небе, так и на земле… с утра распогодилось.