"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Пан Иахим говорил долго. Красноречиво и убедительно. Доказывал, да не на пустом месте, а аргуменциями наиубедительнейшими, что выборы короля в Прилужанах суть обычай глупый и бесполезный, доставшийся в тяжкое наследие от седой древности, изживший себя уж годков двести тому назад, не меньше. Ведь как поступают в просвещенных княжествах севера? Великий герцог Зейцльберга наследника заранее готовит, приучает его исподволь к управлению государством. То же самое в Угорье и Заречье. Ладно, в Руттердахе все по-другому происходит — власть в княжестве принадлежит Совету князей. Двенадцать самых влиятельных и богатых вельмож, включая архиепископа Руттердахского, заседают в городской ратуше. Но так каждый-то из них не избирается, а передает кресло по наследству (кроме архиепископа, само собой — против обетов черного духовенства не попрешь). Вот в чем все дело!
Паны сенаторы молча слушали. Никто не пытался перебить оратора, заставить замолчать... Зьмитрок счел это хорошим знаком. Или все заранее согласны с мнением, которое выражает пан Иахим, считая его королевским, а значит, единственно правильным, либо просто боятся. Бояться — это тоже обычай Прилужанского королевства, освященный вековыми традициями. Очень выгодная и удобная традиция. Удобная тому, кто боится, а выгодная тому, кого боятся. Князь Грозинецкий предпочитал, чтобы страшились его. Всегда.
Кажимеж Чарный наклонился вперед и шепнул что-то на ухо пану конюшию. Ян Кушель сдвинул шапку на брови, почесал затылок и несколько раз кивнул в ответ. Тихонько, не вполголоса, а даже в осьмушку, переговаривались князья Кшеменецкие. Суетливо теребил завязки на груди жупана Стреджислав Яцьмежский. Хмурился и сопел Силиван Пакрых, сжимая длинный резной посох с шарообразным набалдашником — знак сана.
Князь Ломышанский наконец-то умолк. Причем по нему не было заметно, что пан оратор исчерпал все аргуменции. Скорее, просто уморился безостановочно говорить. Приостановился испить кваса или ключевой водицы с ледника.
— Думаю, все понятно, панове? — вновь поднялся с кресла пан Шэрань. — Назрел закон о наследовании престола Прилужанского. Назрел. Заметить я должен, не только среди высшей шляхты, князей ясновельможных, и духовенства об этом речь ведется. И денно и нощно в народе говорят, что нехорошо де: переходила бы корона Прилужанская наследному восприемнику, разве б мы имели ту смуту, которую имеем?..
— Вот тогда точно Янушу корона перешла бы, — бесцеремонно прервал маршалка пан Ярема.
— Лучше скажи, пан Вовк, кто бы тогда Витенежа на престол допустил бы? — резко повернулся к войскому пан Церуш, мечник.
— Витенежа? — прищурился Ярема. — А чем тебе, пан Пятур, король Витенеж плох был?
— А хорош чем? Чем хорош? Отвечай!
— Э-э-э, — протянул пан войский, — ежели мы так всех королей разбирать начнем... По полочкам раскладывать, по косточкам разбрасывать...
— А почему бы и нет?! — ярился пан Пятур, не вполне понимая, куда его несет.
— Панове, панове! — хотел было призвать их к порядку пан Адолик, да где там!
Если сцепились войский с мечником, заседанию Сената конец. Пиши пропало. Маршалок схватился за голову. Зато остальные сенаторы откровенно потешались.
— Эка, пан Пятур, ты на королей наших взъелся, — издевался пан Ярема. — А чего церемонии разводить? Так их родимых! По косточкам? Значит, по косточкам... Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Размету лисонькины косточки по закоулочкам! Ату, ату их!
Пан Церуш вскочил, сжимая кулаки. Еще немного, и в драку кинется. Правда, раньше за ними такого не значилось. Ругаться — ругались по черному. Человек с улицы послушал бы — за голову схватился бы. Враги лютые схлестнулись. А войский с мечником после сенатских споров вместе шли к кому-нибудь одному домой и выпивали мировую — с полбочонка угорского.
— Взы, взы! Борзятников давай! — веселился пан Ярема.
— Панове... — умоляющим голосом попытался вклиниться пан Шэрань.
— А не будет ли вам? — загремел передохнувший и набравшийся сил пан Иахим Стронга. — Не сенаторы, а дети малые!
Молодой князь Стреджислав Яцьмежский приподнялся. Растерянный, растрепанный, как воробушек. Огляделся в поисках поддержки, даже рот открыл, но застеснялся. Покраснел. Сел обратно, стараясь съежиться, чтобы вжаться в спинку кресла и стать совсем незаметным.
Князья Кшеменецкие уже ни на кого не обращали внимания. Спорили в голос, размахивая руками.
— Тихо, панове сенаторы!!!
От громового голоса многие аж подпрыгнули.
Пан Пятур Церуш, напротив, слегка присел в коленках. Обернулся.
Силиван Пакрых решительно проталкивался через князей, направляясь к пану Шэраню. Широкоплечий архиерей отличался вдобавок немалым ростом, не говоря уже о луженой глотке.
— Тихо, панове! Тихо, — уже более миролюбиво проговорил игумен собора Святого Жегожа Змиеборца, но все равно от звуков, исторгаемых из могучей груди, задрожали и тоненько зазвенели цветные витражи в стрельчатых окнах.
Он замер спиной к маршалку, а лицом к кипевшей, подобно растревоженному муравейнику, толпе сенаторов.
— Ну, чисто дети малые, — прогудел преподобный Силиван. — Им про Козму, а они про Ярему! Ты уж прости меня, пан Вовк, что твое имя помянул — из пословицы слова не выкинешь.
— Чем то порадуешь, твое преподобие? — буркнул Кажимеж Чарный. — Или просто так вышел, пожурить детишек неразумных?
— И скажу! Вы хоть слушали, панове, о чем пан Иахим речь вел? Вы-то хоть поняли, к чему нынче нас призывают?
— Поняли, чего ж не понять! — выкрикнул самый младший из Кшеменецких — белобрысый Ольбых. — Элекцию упразднить хотят!
— Ну, слава Господу нашему, всемилостивейшему и всеблагому! А я уж думал, не сообразят князья! — нарочитым жестом вытер пот со лба преподобный Силиван.
— Глумишься, твое преподобие? — прищурился Микал Стодолич и даже рукой зашарил по поясу в поисках сабельного эфеса. Да где там! Вот уже три сотни лет и сенаторы, являющиеся на заседание Сейма, и прибывшие в Посольскую избу шляхтичи оставляли оружие молчаливым стражникам у входа в здание Сената. От греха подальше. А раньше, поговаривали, случались потасовки нешуточные. До смертоубийства доходило. Оно и понятно. Если даже сейчас нет-нет, да и присветят кому-нибудь из панов в зубы до белых искр, а были бы сабли?
— Глумлюсь, — не стал отрицать игумен. — Глумлюсь, ибо кто-то же должен поглумиться! Стыдно мне смотреть на вас, панове, стыдно и горько. Цвет королевства, самые именитые роды вижу я здесь, а душа не радуется. Зрю я в сердце своем, что разменяли вы, панове, гордость шляхетскую, честь старозаветную, удаль лужичанскую на богатые фольварки, да звонкое серебро, да пшеницу в закромах, да бобровые хвосты под сметаной на столах. В серпне на площади выговской что кричали вы, панове? Что горланили, толпу подзуживая?
«Что ж не заткнет его никто? — устало подумал Зьмитрок. — Сорвет ведь сейчас святоша все, что задумано. Испортит все, песья кровь... Давно надо было сослать его в дальний монастырь, куда-нибудь в Бехи, только лень было повод подыскивать. Да и любит его народ выговский. Это тебе не Зджислав Куфар, разбойник малолужичанский, тут тоньше подход нужен. Ну, да ничего, все тебе припомню, твое преподобие. Дай только срок...»
— Шел бы ты... — Стодолич словно услыхал мысли Грозинецкого. — Шел бы ты лесом, твое преподобие!
— Что? — приподнял бровь Пакрых. — Это ты мне, пан Микал?
— Тебе, тебе. Кому ж еще?
— Так ты выйди и прогони меня! — Ладони преподобного Силивана поухватистее легли на посох. — Хочешь, в лес, а хочешь, в поле.
— Панове! — прорвался сквозь шум и гам голос пана Шэраня. — Панове, как вам не стыдно? Король здесь и смотрит на вас!
— А пускай поглядит! — выкрикнул Ярема Вовк. — А то давно при нем не орали. Нам нет числа, сломим силы зла! Отвык, поди?
— Да как ты можешь, пан Ярема?
— А вот так и могу! Я — старый и больной. Мне ли бояться расправы? Днем раньше к Господу, днем позже — есть ли разница?