Запретная страсть

История была весьма банальная: букмекер предложил Тиму заманчивую ставку и у того не хватило духу отказаться.
– Сколько вы проиграли?
Келси и отец, как по команде, одновременно взглянули на Брэндона, услышав, каким спокойным тоном он задал вопрос. Но ничего похожего на Справедливость с весами они не увидели: у Справедливости не может быть такой презрительной усмешки. Признания Тима не шокировали Брэндона, а лишь подтвердили его самую низкую оценку человеческой природы. Келси отвернулась.
– Сколько же?
– Пять тысяч долларов, – ответил отец, и у него хватило совести чуть-чуть покраснеть.
Келси застонала. Она никак не ожидала, что так много.
– Ах, папа! – прошептала она, изо всех сил нажимая пальцами на глаза, словно хотела заставить эту унизительную сцену исчезнуть. – Папа, как ты мог?!
– Он же предложил мне пять к одному, – жалким, кающимся тоном проговорил отец. – Если бы я выиграл, то получил бы двадцать пять тысяч. Ты же знаешь, что это значило бы для нас, Келси.
– Но ты не выиграл, – проговорила она тихо, не глядя в его сторону. – Ты никогда не выигрываешь.
– Вот уж нет, я выигрывал, – наивно возразил отец.
Со щемящим сердцем Келси посмотрела на Брэндона, гадая, услышал ли он за этими словами незащищенность и уязвленное самолюбие.
– Папа, – чувствуя себя неимоверно жалкой, проговорила Келси. – Прошу тебя, не втягивай в это Брэндона. Пойдем ко мне. Что-нибудь придумаем…
– Я выигрывал! И дал тебе окончить колледж, – продолжал Тим, делая вид, будто не слышит ее. – Не слишком дорогой, конечно, ты заслуживала лучшего, но…
У отца покраснели глаза, в них появился блеск, от которого у Келси упало сердце. Значит, предстоит та еще ночка – сплошные слезы и жалобы. Ну что же, возможно, это лучше, чем когда он храбрится и пыжится.
– Ах, папа, я знаю, сколько ты для меня сделал, – сказала она, ни капельки не кривя душой. Он ей помогал, хотя крошечные суммы, которые она получала, но чаще не получала, с трудом покрывали затраты на учебники. И все равно она знала, как трудно было ему скопить даже эти деньги, и ценила любовь, с какой они посылались ей. Она брала ссуды на учебу в колледже, по вечерам перепечатывала диссертации, а по выходным работала официанткой – хваталась за любой заработок, какой только могла найти.
Но отцу хотелось хорошо выглядеть в глазах Брэндона, и она не могла отказать ему в такой слабости.
Брэндон отреагировал очень сдержанно – очевидно, лирическое излияние не произвело на него впечатления:
– Позвольте мне уточнить, правильно ли я понял. Вы просите Келси заплатить ваш долг?
Отец неловко заерзал.
– Ну, больше всего на свете мне не хотелось бы перекладывать это на Келси… но…
– Но вы все равно это делаете, – хмуро проговорил Брэндон.
– А к кому же мне обращаться?
Глаза у отца продолжали поблескивать, и у Келси снова беспокойно сжалось сердце. Она не могла видеть его таким. Еще меньше ей хотелось, чтобы Брэндон подумал, будто Тим Уиттейкер всего лишь слезливый, слабовольный пьяница.
Нельзя судить о человеке только по его слабостям. Она подняла подбородок, хотя Брэндон не мог этого видеть.
Брэндону ничего не известно о годах, когда отец один растил и воспитывал ее, о ночах, когда он до утра носил ее по комнате, напевая ирландские колыбельные, чтобы дочке легче было перенести высокую температуру. Брэндон ничего не знает о часах, которые отец брал за свой счет, чтобы поприсутствовать на школьном конкурсе или выстаивать с распаренным лицом у раздевалки во время школьного бала.
Брэндону невдомек, как старается отец остаться трезвым и как ненавидит себя, когда это ему не удается.
Она твердо взглянула на Брэндона и снова взяла отца за руку.
– Вот и правильно, что обращаешься ко мне, – решительно произнесла она. – Мне бы не хотелось, чтобы ты обращался к чужим людям.
Она подчеркнула последнюю фразу, надеясь, что Брэндон поймет.
– А к кому же мне еще обращаться? – повторил отец. – Кто у меня еще есть?
Брэндон вскинул голову.
– Вы хотите сказать – теперь, когда умер мой брат?
 
И слова и тон, каким это было сказано, звучали оскорблением, и Келси даже отпрянула, будто получила пощечину. До ее отца доходило медленнее, но через несколько секунд и у него шея и щеки стали наливаться краской.
– Я не совсем понял: что вы имеете в виду? – настороженно спросил он.
– Дуглас оплачивал долги твоего отца, так, что ли, Келси?
Ей показалось, что она тоже покраснела, и она приложила к лицу онемевшую руку. Щеки были холодными, будто кровь у нее остановилась.
Но Брэндону было все равно, побелела она от ужаса или покраснела со стыда, ведь он не мог этого видеть. Для него подобные детали были так же неразличимы, как звездное небо и темный, непроницаемый свод в ночных джунглях. Она смотрела на закрывшие его глаза бинты. Он столького не может видеть, подумала она, столького не понимает…
– Ну хорошо, – стараясь не потерять достоинства, проговорил отец. – У нас с Дугласом были кое-какие деловые отношения…
– Я спрашиваю Келси, – оборвал его Брэндон ледяным тоном. – Дуглас оплачивал долги твоего отца?
– Да, – тихо ответила она, устремив взгляд мимо его головы на венецианское окно.
Как внезапно все изменилось! И за окном тоже. Набежали облака, скрылись из виду звезды. Ночные деревья уже не присыпаны серебряной пудрой, они сделались грязно-серыми, с веток свисают безжизненные листья. Но ведь это, напомнила она себе, все те же деревья. И разница только в освещении, в иллюзии.
– Да, – повторила она, тверже и увереннее, и снова посмотрела на него. Она тоже осталась прежней. Изменилось только восприятие Брэндона, когда между ними пробежало облачко прошлого. – Да, оплачивал.
– Сколько? – почти не двинув губами, сжавшимися в прямую линию, спросил Брэндон. – Сколько?
– Семнадцать тысяч долларов, – ответила она, довольная, что удалось произнести эти слова ровным тоном, не запинаясь.
Отец глубже вжался в мягкое кресло и был похож на проколотый воздушный шар. Он прятал глаза, ему было страшно услышать эту холодную, упрямую цифру. Келси это знала. Он бы на ее месте сказал что-нибудь вроде «не так уж много» или «несколько тысяч». То есть отделался бы общими фразами. Или, еще хуже, не моргнув глазом солгал.
С горечью она призналась себе, что и она тоже не говорит правды. Хотя семнадцать тысяч долларов – точно, до единого цента – составляли сумму, которую Дуглас выплатил нетерпеливым букмекерам за отца, но она ведь обошла молчанием двадцать пять тысяч, которые отец взял в кассе.
Косвенная ложь – все равно ложь.
У нее просто не хватило мужества сказать об этом Брэндону. Несмотря на все, что произошло в саду совсем недавно – на губах у нее еще чувствовался вкус его поцелуев, – она не могла. Это всего лишь секс, и вовсе не значит, что он меня любит, сказала она себе. Или доверяет мне. Или полагается хотя бы на одно слово, которое я ему скажу…
– Семнадцать тысяч долларов… – Брэндон повторил эти слова медленно, как будто взвешивая каждое из них отдельно. Судя по тому, как искривились его губы, вывод был неприятный: – Ты очень дорого стоишь.
Руки Келси застыли на подлокотниках кресла, она замерла. Но внешнее спокойствие было только оболочкой. Где-то глубоко внутри у нее начала разгораться дикая, неуправляемая злость, о которой она никогда даже не подозревала. Это уже слишком! Слишком, чтобы молча все терпеть. Даже отец попытался выразить свое негодование.
– Брэндон! Я уверен, ты не хотел оскорбить… – нерешительно, почти извиняющимся тоном проговорил он, но резкий голос Брэндона оборвал его.
– Очень дорого, – холодным, как сталь, голосом проговорил Брэндон. – И, насколько я могу судить по тому, что видел собственными глазами, за свои деньги он, черт побери, получил очень мало.
Все! Чаша ее терпения переполнилась. Маленький вулкан возмущения перевалил критическую точку и взорвался. Келси вскочила.