Не сдавайся (ЛП)

— Тебе не нужно идти со мной. Уверена, что у тебя есть дела поважнее, чем придерживать для меня дверь. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прояви хоть каплю порядочности в своей жалкой жизни
— Кто сказал о том, чтобы держать дверь, — отвечает он с веселой ухмылкой. — Ты слышала сестру Лию. Она хочет, чтобы я не спускал с тебя глаз. Постоянно.
— Неужели? Хочешь посмотреть, как я писаю? — Холодный пот стекает по моей спине, но я скорее съем осколки стекла, чем позволю ему увидеть, как напугана.
— Да, — утверждает он, и его ухмылка превращается в жесткий оскал. — Думаю, мне это понравится.
Я не сомневаюсь, что этот садистский ублюдок говорит правду.
— Ты грязный извращенец, — шиплю я. Слова вылетают из моего рта прежде, чем успеваю их остановить. — Тебе никогда не удастся заглянуть мне между ног.
— Ты все еще не понимаешь, да? — Иеремия качает головой, посмеиваясь над моим гневом и решимостью.
— Ты принадлежишь мне. С моим дядей разберутся, Кортни. Привыкай к мысли, что ты моя жена. Я всю жизнь буду наслаждаться каждой частичкой тебя, и ты будешь моей в любое время, когда буду в настроении.
— Я скорее умру, чем выйду за тебя замуж, — отвечаю я ему сквозь стиснутые зубы.
— Ну, — он пожимает плечами, — я не говорил, что это продлится целую жизнь.
Мы подошли к тротуару, и грузовик Шона стоял примерно в двадцати футах. Я не подойду к нему ближе. Пришел момент попытаться сбежать.
Я останавливаюсь и наклоняюсь, как бы завязать развязанный шнурок, а Иеремия продолжает идти впереди меня. Он уже в четырех шагах от меня, когда наконец останавливается, уперев кулаки в бока и бросив на меня раздраженный взгляд. Я делаю глубокий вдох, собираю все свое мужество и — слава Богу! Он отвернулся! Сейчас или никогда. Вперед, вперед, вперед! Не останавливайся, не оглядывайся!
Я не могу бежать, но двигаюсь так быстро, как только могу. Так быстро, как только позволяет моя вывихнутая нога, и ошеломленный Иеремия успевает среагировать. Я делаю три шага, прежде чем он оборачивается и замечает, что я двигаюсь, и еще три, прежде чем он бросается за мной. Еще пять, может быть, восемь до свободы!
Позади, слишком близко от меня, я слышу, как Иеремия зовет меня по имени, но не обращаю на это внимания. Продолжай! Ты почти на месте!
— Ты глупая сука! Ты даже не представляешь, в какую беду только что вляпалась, — рычит он, хватая меня за распущенные волосы. Это чертовски больно, но я не могу сдаться. Свобода так близка! Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь, собирая все свои силы для одного хорошего удара. Я нацелилась на его колено, но запыхалась и потеряла равновесие, и вместо этого моя нога попала ему в голень. У меня на мгновение замирает сердце, но потом он спотыкается и падает. Иеремия инстинктивно отпускает мои волосы, обеими руками сдерживая падение.
Пассажирская дверца «Блейзера» распахивается – Шон, должно быть, наклонился и потянул ручку для меня – и едва моя нога оказывается на подножке, как большой грузовик начинает двигаться.
— Ходу! Гони, Шон! Гони! — кричу я, изо всех сил пытаясь захлопнуть тяжелую стальную дверь.
Когда Шон рванул, шины завизжали и двигатель взревел. Иеремия хватается за дверь, оскалив зубы и вытаращив дикие глаза, пытаясь схватить меня и удержать от свободы. Я изо всех сил держусь за дверь, чтобы та не распахнулась, и как только мы выезжаем с придорожной парковки, Шон распахивает ее, и Джереми падает, кувыркаясь на обочину. Я смотрю, как он останавливается, ошеломленный, когда мы проезжаем перекресток и выезжаем на благословенную открытую дорогу к свободе.
Только когда он исчезает из моего поля зрения, я снова осмеливаюсь дышать и тянусь к ремню безопасности. Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы нас остановили за такую глупость, как выписывание штрафа! Мои руки трясутся так сильно, что мне требуется почти целая минута, чтобы защелкнуть его, и еще одна, чтобы успокоится от перевозбуждения.
— Куда мы едем? — спрашиваю я, ерзая в кресле. Возможно, мое дыхание пришло в норму, но пульс все еще учащен.
 
— Думаю, в лагерь. Если они будут искать тебя, то сначала отправятся домой. — Его взгляд устремлен на дорогу. Он сосредоточен, но кажется таким спокойным, что это почти пугает. Как будто он делал это каждый день.
— Дом? Какой дом? Мой отец мертв, моего дома нет. Нет дома. К чему мне возвращаться? — Буря эмоций охватывает меня, и от одной мысли о доме у меня на глазах выступают слезы. Я яростно моргаю, чтобы прогнать их, и Шон замедляется, пристраиваясь за восемнадцатиколесным грузовиком.
— Твой отец действительно потерял дом, — говорит Шон. Он смотрит в мою сторону со странным выражением на лице, прежде чем продолжить. — Но он никогда не умирал, Кортни.
Я пристально смотрю на него. То, что он говорит, не имеет никакого смысла.
— Твой отец все еще жив, — отвечает мне Шон.
Вся моя вселенная со скрежетом и грохотом останавливается. Мое сердце замирает, дыхание прерывается, и я чувствую, как мои глаза становятся большими, как тарелки. Единственный звук в моем мире — это голос Шона.
— Твой отец никогда не переставал искать тебя, Кортни. Твое лицо печатали на молочных коробках. Пропавший подросток. Полиция так и не нашла твоих следов, а твой отец потратил все, что у него было, а потом нанял частных детективов, чтобы найти тебя. Все они вернулись с пустыми руками.
Слезы уже не остановить. Они льются из моих глаз потоками. Я думаю обо всех этих потерянных годах, и мне хочется закричать от ярости.
— Как она могла сказать мне такое? — кричу я, мой голос осип.
— Почему?
— Если тебе некуда бежать, — говорит он, печально качая головой, — то ты вряд ли убежишь.
Да. В этом есть смысл. Вероятно, это была идея сатаны. Или, может быть, это она. Мне нужно перестать оправдывать ее. Она хороший манипулятор, чтобы придумать этот план самостоятельно.
— Я знаю, это ужасно, — говорит он нерешительно, — но если бы мне пришлось додумывать? Я бы сказал, что она сделала это, потому что любит тебя. Она хотела, чтобы ты была рядом.
— И это сработало, — признаю я. — Если бы знала, что он все еще с нами, я бы пыталась снова и снова, пока не сбежала.
Я размышляю о силе преданности моей матери отцу Эммануилу. Как ему удалось получить над ней такой контроль? Как он сделал ее слепой к тому эгоистичному монстру, каким он на самом деле является? Как будто она потеряла свободу воли. Сестра Ребекка сказала, что моя мать слышала голос Господа яснее, чем кто-либо другой. Это была метафора, или она имела в виду буквально?
Шон тянется ко мне, и я беру его за руку, вцепившись в нее, словно это единственный якорь, который у меня есть в реальном мире, и в каком-то смысле так оно и есть. Его грубое, мозолистое прикосновение дает мне силы перестать плакать и немного похвастаться.
— Через минуту я буду в порядке. Не волнуйся, — утверждаю я с кривой усмешкой. — Они сломали мне ногу, но не сломили дух. — Зачем я это сказала? Почему обратила на это внимание? Краем глаза заметила, как лицо Шона темнеет от гнева, и со стыдом отвожу взгляд.
— Это едва заметно, — говорит он ровным тоном. Мне нравится, что ему не все равно, и мне нравится, что он удосужился попытаться заставить меня чувствовать себя лучше ложью.
Шон мчится на юг по шестому шоссе к свободе. Прошло столько времени с тех пор, как я бывала где-нибудь еще, кроме Гринвилла. Мои первые вдохи свободного воздуха опьяняют. Горизонт без границ простирается передо мной, оставляя у меня головокружение от надежды на будущее. Все маленькие городки и общины, через которые мы проезжаем, места, о которых я слышала только в объявлениях из-за снегопада по радио, когда была маленькой девочкой, за годы моей изоляции приобрели почти мифический статус.
 
Монсон и Эббот, Гилфорд. Сангервиль и мы свернули на шоссе двадцать три. Эти места казались мне такими же экзотическими, как Эльдорадо или Атлантида. Причудливый маленький мельничный городок Декстер, виртуальный Камелот, где храбрые рыцари в сверкающих доспехах и прекрасные дамы в тонких шелках искали...