Жилец

– Как что – делай, что хочешь, вот и свобода!
– И я буду делать что хочу. И наши желания перекрестятся. Я хочу, чтобы ты учился, а ты хочешь налетать на чужие сады. А хозяин сада хочет, чтобы ты не лез к нему воровать яблоки.
– Кто хитрее и сильнее, тот и свободнее.
– Ты не думай, это уже человечество проходило. И всегда кончалось поражением хитрых и сильных. А среди них был ни мало ни много – сам Наполеон.
О Наполеоне мальчик имел весьма смутные представления. Слышал, что мы выиграли Отечественную войну двенадцатого года. Впрочем, о той войне – тоже в пределах стихотворения Лермонтова «Бородино». В третьем классе приходской школы учили, и даже, кажется, наизусть. Несколько строчек оттуда Алеша помнил. Пришлось рассказать и о Наполеоне, как тот, малоприметный генерал Великой французской революции, сверг правление Директории, такой же слабой, как Временное правительство Керенского, и стал диктатором, пожелавшим завоевать весь мир.
Тонкая же это работа – воспитывать человека из беспризорника. Улица с ее соблазнами порой пересиливала все старания учителя, особенно в пору каникул. Тогда Георгий Андреевич как бы внезапно холодел, выстраивал дистанцию между собой и учеником, подавляя его высокомерием и явным нежеланием говорить на темы приватные, не входящие в круг уроков. Алексей болезненно переживал эти демонстрации и лез из кожи вон, чтобы вернуть хорошее к себе расположение Георгия Андреевича. Особенно после случая с бронзовой Дианой. Эта изящная фигурка смутно беспокоила ученика. Он ее как-то побаивался, как всякий простой человек побаивается хрупкой барской игрушки, но именно поэтому она неудержимо влекла к себе, особенно когда хозяина не было дома. Разумеется, все кончилось тем, что Алеша разбил ее. Нежно взял в руки, протер от пыли, а дальше… он и понять не мог, как это вышло: проклятая богиня выскользнула из пальцев, брякнулась об пол, – рука, сжимавшая лук, надломилась, обнажив полую внутренность, а при попытке поставить ее на место оторвалась совсем, да и от лука ничего не осталось: разлетелся вдребезги!
В эту минуту вошел учитель.
– Что? Ветром свалило? Ах, как жаль! Ну не беда – Венера Милосская без обеих рук. И ничего – украшение коллекции Лувра.
И вот то, что Георгий Андреевич не стал его ругать, изумило Алешу больше всего. Но и показало особое превосходство учителя: не старшего, не начальствующего над всем классом, а такое, какого словами не выразишь. Хотя должно бы случиться наоборот: небрежение к дорогим и ненужным вещичкам в простом человеке чаще вызывает презрение.
* * *
Давно ли все это было? Подумаешь, десять-одиннадцать лет…
Сейчас представить себе невозможно дикого подростка, оробевшего среди книг. Пытливый разум сменился фанатическим блеском верующего в единую истину.
Пока Фелицианов жил и страдал своей жизнью, его верного гомункулуса успели сузить, исполняя завет Митеньки Карамазова. Мыслящий тростник превратился в говорящую гильотину. Просвещение, не доведенное до конца, оказалось губительнее неграмотности.
Но что-то вдруг сломалось в столь блистательно отлаженном механизме.
Вместо суда над саботажником – лечение доходяги, вместо допроса – беседа по душам. Оба понимали, что к этому дело и идет.
– Вас, наверно, интересует, как я здесь оказался? – Фелицианов решил взять инициативу на себя. – И если я скажу, что ни за что, вы мне не поверите. Почти все политические утверждают, что сели ни за что, а решительно все сотрудники ОГПУ полагают, что нет дыма без огня, хоть что-то, а было. Той вины, по которой я осужден, за мной действительно нет – просто на меня дал показания человек, сломленный предварительным заключением. А вина общая для всех людей образованных несомненна. И ты, Воронков, ее живое воплощение. Мне нельзя было выпускать тебя из-под своего влияния.
«Ты» Воронков стерпел. Больше того, сам невольно вернулся в состояние ученика и зека назвал по имени-отчеству.
– Но я и сложился под вашим, Георгий Андреевич, влиянием. Ведь это вы мне открыли глаза на революцию. Вы сами говорили – это врата в новое царство новых людей, а нам, людям прошлого, остается только уступить место. Вот вы и уступили.
 
– Ах, если б все было так элементарно, как это казалось в гражданскую войну! Войны, к сожалению, чрезвычайно упрощают наши чувства и мысли. Когда идет битва, царствуют дилеммы. Но жизнь длиннее войны. Мир снова возвращает сложность. Должен возвратить. Но война, ее инерция сказывается в характерах людей. Вы продолжаете всех делить на своих и чужих. И продолжаете упрощать. Отсюда жертвы – такие, как я, как десятки людей, никогда не помышлявших ни о каких заговорах и уж тем более – восстаниях, но причудливой логикой упрощения помещенных сюда.
– Республика Советов со всех сторон окружена врагами, готовыми напасть на нас в любую минуту. Они только и ждут от нас малейшего проявления слабости. И пока мы не можем допустить никакого отклонения от линии партии во всем.
– Да кто ж на нас нападет? Антанта уже пробовала. И что получила? Ты знаешь, почему французы были вынуждены покинуть Одессу? Большевики сумели полностью распропагандировать и развалить их армию. Вспомни, все это происходило на наших глазах. А ведь тогда разруха была. Все-таки при нэпе мы как-то сумели окрепнуть.
– Нам этого мало. Мы обязаны превратить Советский Союз в самую надежную крепость. Поэтому и объявили курс на индустриализацию, на уничтожение мелких хозяйств в деревне и введение колхозов. Вот увидите, Георгий Андреевич, через пять – десять лет нас будет бояться весь мир. И будет завидовать.
– Может быть, может быть… Но сдается мне, что цена мировому страху велика окажется. Слишком много бьете своих, чтобы чужие боялись. Вы не считаетесь с людьми. Не успели объявить коллективизацию, а уже тысячи мужиков, самых крепких крестьян, переполнили тюрьмы и лагеря.
– Это не крестьяне. Это кулаки. Наш классовый враг.
– Что-то многовато у вас врагов. Пока вы не научитесь беречь людей, ничего у вас не выйдет.
– Очень даже бережем. Как раз и изолируем кулаков, чтобы сберечь от их дикого, стихийного собственничества ростки новой жизни. Мы строим социализм для людей, для их счастья. А вы этого не хотите понять. Вы цепляетесь за личность, за индивидуальность. Готовы даже в кулаке эту самую индивидуальность уважать. Забыли, как в семнадцатом эти мужички имения грабили? В кулаки-то и выбились те, кто ловчее других на барском добре нажился.
– Ну у меня-то никаких имений не было.
– Все равно, не у вас так у ваших друзей, с кем вы в университетах учились. А теперь вы же по грабителям и плачетесь. Это все интеллигентские предрассудки, и мне жаль, что они одолели именно вас. А ведь это вы вселили в меня веру. И вот я уверовал, я все силы кладу, чтобы стать тем человеком будущего, которого вы мне показали, а вы, автор идеала, засомневались. Вас победили старорежимные понятия. И теперь я понял, почему вы здесь. Вы потеряли веру! – И радость засияла в голубых глазах начальника лагеря. Радость не уличившего, а нашедшего наконец объяснение, решившего мучительную задачу.
– А с каких это пор сомнение стало преступлением? – Впрочем, уж на этот-то вопрос Фелицианов знал ответ сам. С 25 октября 1917 года по старому стилю. – Ну да, что я спрашиваю, большевики осуществили вековую мечту русского народа, высказанную Козьмой Прутковым. У него есть «Проект о введении единомыслия в России». Но с чего ты, Воронков, взял, что именно ты человек будущего?
– Ну окончательно не стал, конечно, мне еще многое в себе надо преодолевать. Но я стремлюсь к этому сам и постараюсь из того человеческого материала, который мне предоставили, создать если не машины социализма, то хотя бы послушные ее мотору винтики. А вы своими разговорчиками всячески этому препятствуете. По моим сведениям, вы сказали заключенному Елагину, что будто бы «Октябрьский» – образцовый лагерь смерти.
– Интересно бы знать, откуда тебе известно, что я говорил заключенному Елагину?