Великая оружейница. Рождение Меча (СИ)

– Свобода… Ладушка моя, – проговорила женщина-кошка.
– Меня зовут не Свобода, а Победа, – преодолевая неповоротливость губ, улыбнулась княжна. – Чтобы быть с тобой, я всё смету на своём пути. Даже саму смерть.
– И всё же со смертью не стоит шутить, – гулко раздался глубокий голос князя Ворона. – Хотя следует признать, что ты очень упорная девочка.
Девушки-служанки беспрестанно плакали, и Ворон выпроводил их всех, чтоб не мешали, после чего сам с понимающей добродушной усмешкой покинул покои и тихонько прикрыл дверь, дабы дать влюблённым побыть вдвоём.
– Прости, что опоздала на встречу, – прошептала Свобода, утопая в незабудковой ласке любимых очей. – Отец забрал кольцо, но я вызнала, где оно лежит. Мне нужно было только вернуться в своё тело…
– Я ждала тебя, – тепло дохнула Смилина ей в губы. – Мне было неспокойно, сердце подсказывало, что с тобою что-то случилось… – Оружейница вздохнула, уткнулась лбом в лоб девушки. – Так и оказалось. Я набралась смелости явиться во дворец, чтобы честно и открыто просить твоей руки у твоего батюшки. Хватит этих встреч тайком.
– А меня ты спросить забыла? – Лукаво щурясь, Свобода нежилась в сильных руках. В этих несокрушимых объятиях можно было ничего не опасаться.
Пушистые ресницы Смилины смущённо опустились.
– Ой… Да я подумала, что ты уже как бы… Ну ладно. Ладушка, ты согласна стать моей женой?
– Ну вот, другое дело. – Свобода с шутливым одобрением кивнула. И уже без смешливых ужимок, тепло и просто, от всего своего возвращённого к жизни сердца ответила: – Да, Смилинушка, я согласна.
В глазах оружейницы заплясали жаркие огоньки, губы дрогнули в счастливой улыбке и крепко прильнули к губам княжны. Их поцелуй прервал гневный возглас князя Полуты:
– Этому не бывать никогда!
Тот стоял в дверях с обнажённым мечом, направляя острие в сторону Смилины и сверля её ненавидящим взором. Женщина-кошка была вооружена только белогорским кинжалом, который был заткнут за её алый праздничный кушак, но к нему она даже не прикоснулась. Спокойно поднявшись навстречу князю, она сказала:
– Княже, я пришла с миром. Ты не враг мне. Я люблю твою дочь, и она ответила мне взаимностью.
– Не смей! – рявкнул Полута. – Не смей пятнать это слово своими грязными устами! Любовь тебе неведома, только звериная похоть. Ты – и моя дочь, моя чистая голубка? Никогда этого не будет, покуда я жив!
Слишком слабым было тело, слишком крепко в нём ещё сидели три чаши зелья, чуть не ставшие для Свободы смертельным ядом. От попытки встать дурнота и муть всколыхнулись внутри и одним властным броском уложили её обратно.
– Батюшка… Не думай плохо о Смилине, она ни в чём не виновата, а ты ошибаешься, – только и смогла она прохрипеть.
– Ты многого не знаешь о своей драгоценной Смилине, доченька, – процедил сквозь оскаленные зубы Полута. – Она соблазнила твою мать и теперь тянет свои грязные лапы к тебе. Но я не позволю этому случиться!
Это было как удар копья, брошенного безжалостной рукой. Пригвождённая к постели, Свобода ловила ртом воздух. Смилина стояла перед нею непоколебимо спокойная, в расшитом золотом кафтане – без тени страха и стыда в глазах, только горечь затуманивала их.
– Твой батюшка принял дружбу за любовную связь, – молвила она. – Он вбил себе это в голову, и ненависть его ослепила.
– Ложь, грязная ложь! Стража! – закричал Полута. – Взять её!
Опочивальню наполнили дюжие воины с секирами и обнажёнными мечами. Они окружили Смилину, а она не шевелила и пальцем, чтобы защитить себя. Её ладони вдруг вспыхнули огнём, и оружейница подняла их, как два огромных пылающих цветка, оставаясь при этом полной непоколебимого достоинства.
– Княже, я могла бы ускользнуть от твоих людей, и они ничего не успели бы сделать мне. Я владею силой Огуни и могла бы одним дуновением спалить твой дворец до угольков. Я могла бы уложить всю твою стражу, и мне даже не понадобилось бы для этого оружие. Всё это я могла бы сделать, когда б ты был моим врагом. Но ты не враг мне, ты – отец моей невесты, и я хочу всё решить мирно, по-родственному. В надежде, что ты одолеешь ослепляющий тебя гнев, я проявляю дочернее смирение и покорность. Ты можешь бросить меня в темницу, коли желаешь. Но только лишь потому, что я тебе это позволяю, как моему будущему родичу.
 
Полута был слишком разъярён, чтобы оценить это. Он даже не соображал, видимо, что никакие замки и решётки не могли удержать женщину-кошку: Смилина именно позволяла взять себя под стражу и увести, на прощание ласково и ободряюще подмигнув Свободе.
– Батюшка, ты… ты… – Слова бессильно осыпались прахом, не способные выразить всё негодование и боль княжны.
– Я! – отрезал тот, бросая меч в ножны. – Я делаю это во имя твоего же блага, спасая тебя от этого чудовища!
– Дорога, вымощенная благими намерениями, ведёт к пропасти, – колоколом прогудел голос князя Ворона.
Он бесшумно проскользнул в покои княжны, ласково склонился над Свободой и опустил ей на ладонь кольцо – подарок Смилины.
– Возьми своё колечко и больше никогда не снимай, – молвил он.
Полута спохватился, ощупал свою грудь: ключа там не было. Яростно рыкнув, он топнул ногой.
– Государь Ворон, при всём моём к тебе почтении, не лезь в наши семейные дела! – вскричал он. – Свобода – моя дочь, и я сам знаю, что для неё лучше.
Ворон выпрямился, вперив в него тяжёлый, как двуручный меч, взгляд. Даже со своей сутулой спиной он возвышался над Полутой, грозно надвигаясь на него.
– Твоё «как лучше» едва не стоило девочке жизни, – хлестнул он его безжалостными словами. – Ты недостоин называться её отцом, после того как едва не погубил её. Пойдём, мне нужно тебе сказать пару слов с глазу на глаз.
Ворон не двинул и пальцем, но дверь распахнулась сама. Он сделал перед Полутой зловеще-учтивое движение, как бы приглашая его пройти. Полута, раздражённо свистя носом, подчинился, а князь Ворон улыбнулся Свободе, стирая со своего лица суровую маску властности.
Свобода осталась одна в изнуряющих лапах слабости, но теперь с нею было кольцо, согревая её и вселяя уверенность. Она разрывалась между Смилиной и двумя своими отцами. Слова, брошенные Полутой, казались бредом. Чтобы Смилина соблазнила матушку? Чушь собачья. Отец просто обезумел в своей вражде и готов был возвести на Смилину любой поклёп, чтобы очернить её. Любящее сердце княжны не дрогнуло от этого удара из-за угла, доверие к избраннице не пошатнулось. И всё же червячок тревоги подтачивал его: что за разговор с глазу на глаз? Уж очень князь Ворон был зловещ… Впрочем, выбор светло и жарко горел в её сердце, не омрачённый никакими тенями подозрений.
Шатаясь, княжна кое-как поднялась с постели. В ушах зазвенели тысячи бубенцов, пол закачался, но она удержалась на ногах. Она, обманувшая саму смерть и воткнувшая ей в хребет свой победный стяг, сдастся перед какой-то небольшой дурнотой? Пф. Как бы не так. «Кольцо, перенеси меня к Смилине», – мысленно проговорила она, готовясь шагнуть в проход.
На полу лежало чёрное пёрышко – видно, выпавшее из плаща князя Ворона. Свобода, сама того не желая, наступила на него, а следующий её шаг был уже по ту сторону прохода – у приоткрытой двери в княжескую опочивальню. Она досадливо поморщилась и уже собиралась исправить ошибку, но из опочивальни доносились голоса отца и князя Ворона. Услышанное приковало её к месту…
– Ты не имеешь права решать за Свободу, Полута.
– Это ещё почему?
– А потому. Свобода – не твоя дочь.
Из приоткрытой двери на княжну повеяло холодом, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. Или это мерещилось ей? Сердце увязло в ледяной невесомости, забыв, как биться.
Голос князя Ворона гудел печально, как похоронный набат, и каждое его слово разворачивало перед Свободой доныне неведомые ей страницы прошлого.
– Я любил Сейрам. Вот только – увы! – она меня не любила. И тогда я решил обманом проникнуть к ней. Я принял твой облик, Полута, и в твоё отсутствие провёл ночь с нею. Я не оправдываю свой поступок, но влюблённый мужчина действует не по рассудку и не по совести. Любовь не измеряется мерой добра и зла. Мне удалось обмануть её глаза, но не сердце. Она что-то почувствовала, сказав, что ты сегодня «сам не свой». Я поспешил её покинуть. Спустя девять месяцев родилась Свобода, и ты пригласил меня на пир в честь её рождения… Я держал её на руках и видел у неё напротив сердца родинку в виде раскинувшего крылья ворона. Смотри.