Дело о ядах (ЛП)

— И ты не дал мне объяснить и решил, что десяткам людей нужно умереть?
— Так не должно было произойти, — лепечет он. Слезы собираются в его глазах, он смотрит на горящие поля. — Ты и простые жители не должны были пострадать. Только королевичи.
— И ты поверил в это? — я с горечью смеюсь. — Мама лжет всем вокруг.
— Тихо! — она ударяет меня по порезу на виске, и мир расплывается и наклоняется — раскаленный огонь и угольный дым, их жуткие лица.
Маргарита опускается на корточки рядом со мной.
— Мои извинения, младшая сестра, — говорит она, но ее ухмылка совсем не виноватая. Она закрывает мне лицо влажной тканью, болезненно сладкой от эфира, и мои кости превращаются в лужи под моей кожей. Я не могу поднять руку, не могу даже кричать, когда она пробирается в мой лиф.
Когда она находит отцовский гримуар, она щелкает языком и бросает его в огонь.
— Больше его нет, — поет она. Затем она подхватывает меня под мышки и бросает в телегу, как мешок с зерном.
Я не чувствую ничего.
Боль не может достичь меня; разочарование не может меня коснуться. Все, что я чувствую, это пустота — пронзительная пустота там, где когда-то обитало мое сердце.
Грис предал меня.
Тележка едет вперед, и мы подпрыгиваем на ямах на дороге. Я пытаюсь поднять голову, но темные извивающиеся тени поглощают пейзаж. Я дрожу и потею. Задыхаюсь и стону. Все больше и больше погружаюсь в забвение.
Маргарита наклоняется ко мне и шепчет на ухо:
— Сладких снов, La Petite Voisin.
* * *
Я просыпаюсь не в темнице, а на перине. Это хуже. Шелковые простыни цепляются за меня, как щупальца, и я пинаю их, срываю с полог с крепежей. Я была бы рада оковам. Все, что угодно, кроме этих плюшевых подушек и роскошного постельного белья, которые означают, что я здесь. Что я одна из них.
Все во мне кипит, и меня тошнит за край кровати на хороший ковер. Вытерев рот рукавом, я озираюсь. Эбонитовый шкаф возвышается, как дозорный. Два стула с высокими спинками стоят, как часовые, по бокам от двери, готовой запереть меня внутри.
Я подбираюсь к краю кровати. Отчаяние расцветает с силой, а сердце кричит: «Уйти, уйти, уйти!».
Я должна найти Йоссе и оставшихся повстанцев — если хоть один из них выжил. Искаженные лица моих мертвых друзей поднимаются вокруг меня, и на ужасную секунду я представляю среди них Йоссе, воющего от боли, белки его глаз окрашены в зеленый цвет от огня.
Мои дрожащие руки не выдерживают, и я задыхаюсь в одеяло, хватаясь за грудь.
Нет, я не видела, как он горит. Он сбежал. И я ему нужна.
Я должна в это верить.
Светящиеся оконные стекла зовут меня, и я подбираю юбку. Может, мы на высоте четырех этажей, но при необходимости я могу спрыгнуть с валов. Я свешиваю ноги с кровати, но как только ступни касаются пола, они ускользают, как расплавленный свечной воск.
Проклятое успокоительное еще действует.
Я падаю на туалетный столик, как птенец, и чаша с водой обрушивается на мой череп. Одна из служанок матери просовывает голову в комнату.
— Ты проснулась! Я немедленно пошлю за Ла Вуазен.
Мерде. Я стону и вытираю дымящуюся воду с глаз. Не мама. Кто угодно, кроме нее. Я прижимаюсь горящим лицом к мрамору и беззвучно кричу.
Горничная вбегает.
— Вставай, вставай. Твоя мать не потерпит такого валяния, — я не двигаюсь. Не думаю, что смогу. Вздохнув, служанка хватает меня под руки и тащит обратно в постель. Я борюсь с ней на каждом шагу — или пытаюсь, — но мои руки медленные и дрожат. Мои ноги волочатся по ковру, как плуги. Маргарита, должно быть, дала столько успокоительного, что упала бы лошадь.
— Как долго я здесь? — спрашиваю я.
— Уже два дня, мисс.
Два дня. Агония вонзается в грудь снова, и я хрипло всхлипываю. Два дня с таким же успехом могут быть целой жизнью. Солдаты матери могли легко схватить Йоссе, Людовика и девочек. Гаврила и детей-сирот. Что, если я осталась одна? Я снова смотрю в окно, наполовину ожидая увидеть их тела, свисающие с зубчатых стен.
Служанка все еще пытается уложить меня в постель, когда дверь комнаты открывается, и в комнату врывается мать. Ее темные волосы заколоты жемчугом и малиновыми розетками, а кремовое парчовое платье плывет за ней, как облако. Это издевательство — быть в таком наряде после кровавой бойни на полях.
 
— Наконец-то ты проснулась. Нам есть что обсудить, милая моя, — она садится на край кровати и тянется к моему лицу. Я откидываюсь назад, прижимаясь плечами к мягкому изголовью.
— Мне нечего тебе сказать.
Свет в ее глазах гаснет.
— Тебе лучше найти, что сказать, потому что я не могу казнить королевских детей, пока не знаю, где они спрятаны, и я очень хочу положить конец этому надоедливому восстанию. Подумай о людях, Мирабель — умирающих и страдающих из-за того, что ты спровоцировала это восстание. Их смерть на твоей совести.
На моей совести? Я хочу кричать. Но первая половина ее речи затмевает все остальное. Она не знает, где члены королевской семьи. Значит, они сбежали. Они в безопасности. Грис не знал о канализации или люке в полу в кондитерской. Моя голова откидывается на изголовье кровати, и я хохочу от облегчения.
Мать хватает меня за руку и толкает вперед. Вблизи густая пудра на ее лице рассыпается по морщинам. Ее пахнущее миндалем дыхание заставляет меня задыхаться.
Мама сжимает мою руку и тянет меня вперед. Вблизи пудра на ее лице трескается на ее морщинах. От ее миндального дыхания меня тошнит.
— Ты скажешь мне, где они, Мирабель.
Я смотрю на нее и опускаюсь ниже. Я впервые бросила вызов ей лицом к лицу. Красные пятна расплываются по ее щекам, делая ее яркие румяна еще ужаснее. Она ожидает, что я буду сжиматься и ломаться, как раньше, но я больше не ее слепая, покорная дочь. Я — Ла Ви.
— Я не буду делать ничего подобного.
Ее ногти впиваются в мою руку.
— Я думаю, что ты это сделаешь, если у тебя будет должная мотивация. Вставай.
Когда я не подчиняюсь, она огрызается на горничную, которая кряхтит и вытаскивает меня из постели. Еще две горничные вбегают и несут меня. Мои ноги качаются, как у новорожденного теленка, пока они тащат меня из королевских покоев, через салоны и подземелья в мою бывшую лабораторию.
Маргарита и Фернанд ждут у серой двери в конце коридора. Моя сестра улыбается нам, я уверена, она рада видеть ледяные волны ярости, катящиеся от матери.
— Добро пожаловать домой, La Petite Voisin, — она касается моей щеки губами. — Так рада видеть, что ты, наконец, проснулась. Должно быть, моя рука с успокоительным соскользнула.
Фернанд хихикает и направляется внутрь. Мать следует. Служанки толкают меня вперед, но я поворачиваюсь к сестре. У меня всего несколько секунд, так что я должна их использовать с умом.
— Помоги мне, Марго, — торопливо шепчу я. — Это безумие. Она уничтожила запасы продовольствия и десятки невинных людей. Ты не можешь поддерживать это.
Маргарита колеблется полсекунды, затем отводит взгляд.
— Не пытайся вернуть себе благосклонность матери, подставляя меня.
— Я не хочу ее благосклонности!
Маргарита закатывает глаза и хлопает меня ладонями по плечам. Я вваливаюсь в комнату.
Грис, конечно, здесь. Послушный питомец матери. Он наблюдает за мной из-за стойки, разглядывает мои спутанные волосы и забрызганное рвотой платье. Его взгляд ощущается как ногти матери, впивающиеся в мою плоть. Я хочу бросить его в один из огромных котлов и посмотреть, как с его костей отваливается кожа.
«Слабый эгоистичный трус!».
Грис произносит мое имя без звука, умоляет посмотреть на него, но я не собираюсь больше на него смотреть.
— Пока ты устраивала проблемы, — начинает мать, присоединяясь к Грису за столом, — мы трудились, меняя формулу Яда Змеи. Он не только более жестокий, но и твое противоядие не работает против него.
— Я сделаю другое, — выдавливаю я.
— Когда? — ее сахарная улыбка вызывает у меня желание кричать. — Теперь говори, где королевские дети, или мне придется показать тебе, как эффективна новая версия яда.