Время старого бога

Наивный Джо… да, пожалуй. Потому что именно это его и сгубило в итоге. Кто бы он ни был, что бы ни думал, каким бы ни казался, какие бы ни скрывал он тайны, наивность, судя по всему, его и сгубила.
Когда Том получил телеграмму, Флеминг немедленно дал ему отпуск. Они тогда с головой увязли в расследовании: двух наркодилеров, мелких сошек, обнаружили мертвыми. Подозревали насильственную смерть. Были эти двое из района Долфинс-Барн, продавали наркотики детям. Подстерегали новых жертв у школьных ворот. Но Флеминг сказал: ничего, Том, я сам справлюсь, вылетай первым же рейсом. Том и рвался улететь первым же рейсом, но когда Флеминг его отпустил, он расчувствовался. Странно все же, он и сам не ожидал, что способен чувствовать что-то, кроме горя. Он это отметил про себя. Но ему страшно было подумать, что его там ждет. Нет, он, конечно, знал, что его там ждет. Тело сына в морге, что же еще? Он не хотел ехать, но что-то глубоко внутри подталкивало: поезжай немедленно. А если он не поедет, будут ли по-прежнему приходить длинные письма? Слегка затянутые, что греха таить. Он дорого бы дал, чтобы всегда, всегда приходили эти письма. Пиши и дальше, Джо, и, прошу тебя, будь жив.
Малайя дальше отсюда, чем Альбукерке, но Тому этот путь казался самым далеким в жизни. Кто все эти люди в аэропортах, похожих друг на друга? Все они обжираются, и все такие чистенькие, аккуратные, что аж тошно. Все его раздражало, уже на первый самолет из Дублина он садился взвинченный до предела. Он снова и снова представлял, как укладывает спать маленьких Винни и Джо. Снова и снова. Как в кинотеатре в Гластуле, когда заело пленку. “За пригоршню долларов”, занавес до пола, весь в сигаретных ожогах. Винни и Джо. Он был их защитником. Святая обязанность. Летел он с тремя пересадками и каждый раз в аэропорту уныло сидел на пластмассовом стуле, не ел, не пил, тупо глядел на табло. Когда он прилетел в Альбукерке, моргая от недосыпа, ослепший, оглохший, он понял, что разлюбил Америку. Как и все остальное. Разлюбил жить, разлюбил дышать. Путь был таким тяжелым, что он почти забыл, зачем летел. Лишь наутро, когда он проснулся в пять у себя в номере, не понимая, где он, и заставил себя съесть яичницу с беконом, запив невкусным соком — лишь тогда понемногу вернулись к нему рассудок и воспоминания, а лучше бы не возвращались. Сынок, сынок. Он насквозь был пропитан горем, почти не мог говорить. Кусок не шел в горло. Все казалось ненастоящим. Ему было хуже, чем крысе с отравой в брюхе. Он почему-то думал, что после первых двух утрат Джо как бы оставлен ему в утешение. Как будто ему заплатили его же деньгами, его же золото положили в карман. Но оказалось, неправда. Том не просто скорбел, он был сам не свой от гнева. Нагрубил администратору, нагрубил любезной официантке за завтраком. Грузный, хмурый старик-ирландец. Кошмар. За седьмым столиком сущий кошмар. По пути в номер он извинился перед обоими. “Мой сын…” — начал он, а дальше не смог говорить.
Он позвонил по номеру, который ему дали, обещал приехать в участок к шерифу поселка зуни. Дорогу Том помнил с тех времен, когда гостил у Джо. Точнее, помнил лишь наполовину. Они с Джо, бывало, так смеялись, что он переставал следить за дорогой. Джо был один из немногих на свете, кому удавалось его рассмешить. Чувство юмора у него было отменное, ей-богу. Даже Тома умел рассмешить, а Том был не из смешливых. Поселок был в ста пятидесяти милях от Альбукерке и в десяти — от берега реки, где обнаружили Джо. Ему сказали, что Джо убили в его городской квартире. Там нашли кровь. Но потом тело привезли к пересохшей реке в резервации зуни и бросили там. У пересохшей реки, под большим утесом, испещренным древними росписями. Вот что ему сказали. И больше ничего. “Шериф вам все расскажет, мистер Кеттл. В поселке, пожалуйста, уважайте местные обычаи”.
Том взял напрокат машину и мчал теперь пустынной дорогой, которую помнил лишь смутно, мимо других индейских поселков, через океаны травы, мимо чахлых кустарников. А вот и поселок зуни — россыпь домов поновее, главная улица с исторической застройкой и величественным старинным храмом. Крохотная амбулатория у въезда в поселок. Тому захотелось поговорить с Шоном, напарником Джо, узнать, как тот управляется один. Надо бы к нему заглянуть, подумал Том. И почти сразу забыл.
  
Участок шерифа оказался небольшой, уютный, не обшарпанный, с бетонными стенами и неработающим вентилятором на потолке. Шериф сидел в кресле-вертушке за металлическим столом. Под мышками у него темнели пятна от пота, но форма была опрятная, отутюженная. Глухо ревел кондиционер, словно где-то далеко стояла клетка с тиграми.
Шериф был сама учтивость. Усталый, с улыбкой на серьезном лице. Позади него на тумбочке лежал пистолет в кобуре. Имеет ли право здешняя полиция применять оружие? Том не знал. Нью-Мексико для него был темным лесом. Да и все для него темный лес. Внешность у шерифа была индейская. Тому вспомнилось все, что писал ему Джо об индейцах, с каким уважением и восхищением он отзывался о них, об их жизненном укладе. Том был свидетелем — когда Джо говорил с Шоном, в его голосе чувствовался трепет. Но он понял чутьем, что не стоит об этом говорить шерифу. Вряд ли тому интересно будет выслушивать расхожие мнения об индейцах. В воздухе сгустилась напряженность.
— Мистер Кеттл, рад познакомиться. Жаль, что при столь печальных обстоятельствах.
— Понимаю. Что ж, взаимно, — ответил Том, — и спасибо, что меня позвали, при вашей-то занятости.
— Мне сказали, вы тоже следователь — там, в Ирландии?
— Да-да.
— Ваш сын у нас в морге. Все бумаги я заполнил, можем завтра его доставить. Вы, наверное, хотите забрать его домой?
— Да.
Завтра его доставить? Разве тело не отправят на экспертизу? Кто убил его сына? Ему сказали, он был убит, двумя выстрелами в затылок, так кто же убийца?
— Наверняка вы спросите, как он погиб, — сказал шериф будто в ответ на его немой вопрос.
По словам шерифа, Джо могли бы и вовсе не найти, но наутро убийца явился с повинной. Представьте себе! Сознался. Его посадят, сто процентов. Как сказал шериф, он из местных. У него, как и у Тома, есть дети. Том спросил, почему этот человек убил Джо. Тяжело объяснить, ответил шериф. А кто он такой? Простой человек, сказал шериф, как мы с вами, я его знаю всю жизнь. Том силился придумать нужный вопрос, пытался мыслить как полицейский — только так он способен был теперь мыслить. А лучше было бы и вовсе утратить способность думать. Думать что угодно, как угодно о смерти сына было для него изощренной пыткой.
На стоянке возле участка было пекло, а здесь, в кабинете — как в холодильнике. Том чувствовал, как стынет пот под рубашкой. Маленькая арендованная машина на стоянке выглядела брошенной. Том видел ее сквозь стеклянную дверь. Он хотел привезти Джо домой. Никогда уже он Джо домой не привезет. Самого Джо — нет.
— Поедем ко мне, мистер Кеттл, поужинаем у нас. Хорошо? — Шериф поднялся из-за стола.
Том удивился: как в Ирландии пятьдесят лет назад. Любезность.
— Проходите, мистер Кеттл. — Шериф распахнул перед ним дверь, и в кабинет ворвался зной Нью-Мексико. — Поедем со мной. И я попробую объяснить. Тяжело подобные вещи объяснять отцу.
На грузовичке шерифа они доехали до одного из новых домов среди низкорослых деревьев. Молодая жена шерифа хлопотала на кухне. Вскоре принесли ужин, и Том сел за пластмассовый стол, но шериф, похоже, не был голоден. Он все вертел в руке пачку сигарет. “Парламент”. И, как видно, не собирался доставать сигарету, закуривать. Том жадно ел фасоль и никак не мог насытиться. Голод обреченного.
Потом, когда они сидели за столом, шериф начал вполголоса:
— У того человека, который убил вашего сына, тоже был сын, совсем маленький. Мальчик тяжело заболел, чего только не делали, чтобы его спасти. Отец думал, что на ребенка наложила проклятие злая ведьма. Ваш сын был другого мнения. Он считал, что у мальчика острая анемия и его нужно срочно отвезти в Альбукерке, в крупную больницу. Мальчика забрали, оставив без попечения шамана. Отец возмущался. А когда мальчик умер в больнице, стал винить во всем вашего сына. Не знаю, видите ли вы тут хоть какой-то смысл.