Мой летний эротический роман (СИ)

Ну почему, почему я все это помню?! Почему это до сих пор так остро?!
Лис — не Мэтт, но все равно у меня так стягивает от волнения живот, что я невольно прикладываю к нему ладонь.
— Откуда у тебя этот номер? — сухо спрашиваю я вместо ответа на приветствие.
— Дали в издательстве, где ты работала. Пришлось немного приврать, но я человек театра, справился. В целом недолго ломались. Так вот, — говорит он, — я в Минске. Надо встретиться.
— Не хочу.
— Хочешь-хочешь! Ты даже не представляешь, насколько сильно! — радостно говорит Лис. — Я нашел твоего отца! Да-да! — кричит он в трубку. — Это не мое дело, и, может, я не стал бы вмешиваться. Но он тоже здесь. Мир изменился, теперь все дороги ведут в Минск. И если это не судьба, то во что тогда вообще верить? Ну что, встретимся?
Я опускаюсь на пол. Провод от телефона натягивается, сейчас аппарат рухнет. Так, Ника, дыши, дыши…
— Говори адрес.
  
Глава 38
 
Мама почти ничего не рассказывала мне об отце. Известный режиссер из Москвы, гастролировал. Она забеременела, сообщила ему, он ее к себе не позвал и в Минске не остался. Знакомая история.
Я никогда не горела желанием найти отца — ему не было до нас дела, а мне, соответственно, не было дела до него. Может, разве что в детстве чувствовала неловкость, когда дети спрашивали: «А где твой папа?».
Папа-папа… У меня мировая мама! Когда она приходила на школьное собрание в песцовой шубе, с ярко-красными накрашенными губами, даже наша учительница по прозвищу «Танк» затухала и говорила тише.
— И ты совсем, совсем ничего о нем не знаешь? — допытывался Лис, выдувая из горлышка уже вторую бутылку минералки.
— Совсем.
— И что, не искала?
— Ближе к делу.
Он смотрит на меня словно с недоверием — я ли это? Думаю, сейчас во мне мало сходства с той наивной девочкой, которая, раскрыв рот, следила за их игрой на фортепьяно. И это он не знает о главном изменении — я пришла на встречу пораньше как раз для того, чтобы выбрать столик подальше от посторонних глаз и прикрыть скатертью живот. Не дай бог, Матвей узнает. Только одна лишь мысль об этом превращала меня в дикую кошку. Он или из жалости начнет подавать деньги, или, не дай бог, решит поиграть в воскресного папу, или никак не отреагирует. Почему-то последнее задевало больше всего.
— Как ты его нашел?
— Случайно вышло. Просто работали на одном проекте.
Лис не может усидеть на месте: то пустую бутылку на столе раскручивает, то ногой по полу стучит, то одно и другое вместе. Странно, что я не обращала на это внимания в прошлый раз. Хотя что странного — я была зациклена на Матвее.
— …Я все смотрю на режиссера, не могу понять, где видел — лицо знакомое. А потом понял: твои черты. Тот же цвет волос — у него, правда, уже с сединой — и разрез глаз, и линия бровей, и широкие скулы. Я такие вещи подмечаю! И тогда вспомнил о твоей истории. Провел небольшое расследование. Ну и вот. А потом мы отправились с этим спектаклем на гастроли. Минск — один из пунктов. Судьба? Ну, судьба же, скажи?
Я не знаю. Не понимаю, что судьбе от меня надо.
Я до сих пор не уверена, что хочу видеть отца, — человека, который предал нас столько лет назад. Который от меня отказался. Но, с другой стороны, это же интересно — папа. Мужчина с моими чертами лица. Я же на маму совсем не похожа…
В общем, соглашаюсь. Лис радуется — хотя ему-то что?
— Ну все, — говорит, — теперь пока, я полетел. Матвею передавай привет!
У меня кровь отливает от щек. Ну когда я перестану реагировать на это имя?..
— Что с твоим лицом? — Лис замирает, застряв рукой в рукаве куртки.
— Мы с Мэттом больше не вместе.
Против воли, но опускаю взгляд. Чашка чая со следами красной гигиенической помады. Разводы на стенках. Крупица заварки на донце… Черт, не получается отвлечься!
Лис в распахнутой куртке садится напротив меня.
— Не может быть!
— Может, — сухо отвечаю я.
— Но он так на тебя смотрел… Он так себя с тобой вел… Как никогда, ни с одной женщиной.
 
— Ну он же бросил своих друзей, бросил игру на фортепьяно — ради шикарной жизни. Чем я лучше фортепьяно? — говорю и сама слышу, сколько горечи в моих словах. А казалось, я держу себя в руках.
— Вы помиритесь! — выпаливает он.
— Вряд ли, — огрызаюсь я.
— Ну… ладно. Ваше дело.
Лис поспешно удаляется. Даже не заплатил за себя.
Какое-то время я сижу за столом, верчу пустую чашку. Потом беру себя в руки, разом отмахиваюсь от всех мыслей и поднимаюсь из-за стола. Тянусь за курткой… И тут в кафе возвращается Лис.
Он замечает меня быстрее, чем я успеваю прикрыть живот.
Смотрит на меня во все глаза.
Я сверлю его взглядом.
— Матвей не должен знать.
— Я забыл заплатить… — бормочет Лис, пялясь на живот, обтянутый шерстяным платьем.
— Лис! — рявкаю я, и он, наконец, смотрит мне в глаза. — Не смей. Слышишь?
— Слышу!
— Не смей говорить Матвею. Поклянись!
— Клянусь, — отвечает он, втянув голову в плечи. Бросает купюры на стол и, оглядываясь, сбегает.
Лис оставил мне пригласительный на спектакль. Дата — через три дня. Я сразу предупредила, что смотреть не буду, приду в гримерку по окончанию. Лис информацию принял, хотя и не понял. А мне просто нужно было место без посторонних. Откуда я легко смогу сбежать, если захочу.
Маме ничего не сказала. Потом поставлю ее перед фактом.
И вот наступает этот день. Я волнуюсь, шнурки на ботинках завязываю в два раза дольше — пальцы не слушаются. Когда во мне было много злости, волнение даже не показывалось. Теперь, беременная, раздобрела. Но твердость во мне никуда не делась. Как и уверенность, что я не дам себя в обиду. Ни себя, ни сына.
Спектакль закончился еще полчаса назад. Судя по звукам из соседнего кабинета, все отправились праздновать. Я усмехаюсь: вполне может получиться, что и мой отец тоже. Мне представляется, что это вполне в его духе, — забыть о встрече со мной.
Я почти уверена, что так и будет, поэтому без предварительных терзаний распахиваю дверь гримерки. И в самом деле — никого.
Столы завалены театральной мелочью: сценариями, расческами, косметичками, флаконами. Некоторые полки выдвинуты в спешке. Через спинки советских деревянных стульев перекинуты пледы, свитер. Над зеркалами вовсе не яркие круглые светильники, как в фотостудиях, а просто разнокалиберные лампы. На подставках стоят парики. Дверца старого шкафа-купе прищемила рукав чьей-то черной дубленки. Пахнет таким особым театральным запахом: старого дерева, пудры, лака для волос.
Я внимательно рассматриваю детали. Мой московский папа часто представлялся мне франтом во фраке. А в этой обстановке фрак, скорее, элемент карикатурный. Неужели у них с мамой было все так… прозаично? То есть — нормально, обычно.
Засматриваясь, делаю шаг вперед, выхожу из-за шкафа — и вижу стол, который был до этого скрыт. За ним сидит мужчина. Он замечает меня в отражении зеркала, оборачивается. И я вижу свои глаза, свои скулы, свою форму губ. И даже такой же цвет волос, только с легкой сединой на висках.
Он поднимается со стула. Делает несколько шагов и останавливается.
Я тоже замираю.
Некогда роскошный, а теперь чуть уставший от жизни мужчина. В белой рубашке и черных брюках, гладко выбритый. Наверное, ради премьеры — не ради меня, но я же писательница, могу представить, что пожелаю.
Мой папа… Пробую на вкус — не откликается. Скорее, мой дядя — какой-то неблизкий кровный родственник.
Что-то гложет меня внутри, и вдруг я даю этому определение: жаль, что я столько лет его не знала. Это как-то… нечестно. Я сама должна выбирать, видеться с отцом или нет, — не мама.
— Привет. Вероника.
Кажется, будто имя он называет на всякий случай — вдруг я не дочка, а просто поклонница. Он же может толком не знать, как я выгляжу.
— Привет, папа, — отзываюсь я.
Он сразу словно добреет, протягивает руки.