Куда идем мы… (СИ)

— … слово «Бикин» в переводе с удэгейского означает «река, текущая между гор, богатая рыбой, а прибрежные горы — зверем» [1]…
— Фига себе! Какой емкий этот удэгейский язык — все это богатство в пять букв запихать. Есть у меня подозрения, что этот Пепка…
— Папка.
— Пепка. Папка — это я. Так вот, есть у меня подозрения, что этот Пепка — какой-то-там-гейский фантазер, как и все медийщики. Блогер, блин. Что про достопримечательности пишет?
— Сейчас. Мемориал Победы… Трактор СХТЗ 15/30 производства Харьковского завода…О, во! «На крыше местного Дома Культуры располагается бикинская версия скульптуры Веры Мухиной „Рабочий и колхозница“, только в уменьшенном виде. Причем появилась она за год до официального открытия московского памятника. По преданиям краеведов, монумент был изготовлен бикинским скульптором-любителем по фотографии в газете, только не из стали, а из цемента».
— Если из цемента, то можно даже не ходить. Рассыпались давно твои и рабочий и колхозница. В труху рассыпались. Все?
— Все.
— Так себе городишко. — резюмировал недавний узник. — Не нравится он мне. Ладно, пошли местного бугра искать — подорожную отметить надо.
Плохие предчувствия Психа оправдались сразу на выходе из мэрии, где им хоть со скрипом, но проштемпелевали подорожную. Стоило им свернуть с главной площади города в выходящий на нее проулочек, как навстречу им вышло трое местных жителей: юных, сильных, пышущих здоровьем и бряцающих холодным оружием. Еще трое спрыгнули с забора сзади, отсекая обратный путь.
Четвертый побледнел и спрятался за лошадь, которую вел в поводу. Псих, наоборот — оживился и разулыбался.
— Это вы, что ли, путешественники? — поинтересовался самый рослый, с бритой шишкастой головой, на которой неизвестный тату-мастер набил трехцветное изображение мандалы.
— Ну типа да! — охотно откликнулся Псих и метко сплюнул под ноги собеседнику. — А чо — проблемы?
— Да не, ты чо. — делано возмутился бритый буддист. — Какие могут быть проблемы? Туризм — это хорошо. Туризм приносит городу доход! Поэтому отдавайте коня и хурджин и валите нафиг из города. Вам путешествовать надо, раз вы путешественники.
— А вы вообще кто? — заинтересовался Псих. — Обзовись.
— А кто ты такой, чтобы я тебе обзывался? — возмутился лысый, а его сподвижники сделали шаг вперед, сжимая кольцо.
— Хотя пофиг! — тут же передумал ветреный главарь. — Мы банда «Голова», нас тут все знают. Я — Мозг, вот он — Глаз, этот Ухо, тот — Нос, этот — Язык, а шестой олицетворяет собой печаль.
Шестой — самый мелкий и дохлый — покраснел, а Язык громко заржал и пояснил:
— Потому что он — шестерка!
— Я думаю, печалится он по другой причине. — предположил Псих. — Он просто башковит и у него предвиденье.
Непонятное объяснение никто не понял, но Псих уже продолжал:
— Ну а мы — странствующие монахи. Я Псих, а это мой Босс. И у меня другое предложение. Нам, странствующим монахам, разрешено просить в подаяние только самые необходимые вещи, вроде еды, чтобы не умереть с голода, и одежды, чтобы не замерзнуть. Поэтому я предлагаю устроить сбор подаяния.
Псих внимательно оглядел налетчиков и вдруг принялся тыкать пальцем:
— Ты, значит, снимай свои кожаные штаны, они мне понравились, с тебя — косуха с шипами, с тебя, лысый — цепура и «гайки», ты — ремень, ты — ботинки с набойками. Шестой…
Он внимательно оглядел шибздика, который зарделся еще больше.
— У шестого ничего жизненно необходимого монаху нет, поэтому он в подаянии не участвует. Босс, тебе что-нибудь надо? — через голову лысого поинтересовался он.
Четвертый ничего ответить не успел, потому что задохнувшийся от негодования лысый главарь наконец оправился от шока и заорал:
— Мочи карлика!!!
Размахивая мечами и копьями, гостеприимные бикинцы кинулись на Психа.
Сделали они это совершенно зря, поскольку трехсотуровневый хай сначала откровенно развлекался, безоружным танцуя между нападавшими какую-то диковинную капоэру и подставляя их под удары друг друга.
 
Потом обезьян выдернул из уха иголку, помахал ею против ветра, не прерывая своего смертоносного танца, и увеличившимся железным посохом за несколько секунд отправил всех на тот свет. Последним пал шестерка. Он действительно оказался самым башковитым из налетчиков, первым сообразил, к чему идет дело, и кинулся бежать вдоль переулка.
Но далеко не убежал.
Одним ударом разбивший голову Языка Псих мгновенно метнул ему вслед свой посох как копье, и пронзил недомерка насквозь.
— А этого зачем? — потрясенно спросил Четвертый. — Он же уже почти убежал.
— Запомни, пацан! — очень доверительно Псих. — Никогда никого не оставляй. Никогда, слышишь? Не то однажды ты пожалеешь забитого мелкого пацана, не добьешь его, а он приведет на тебя всю банду. Заруби себе на носу, монашек — в таких структурах невиновных нет. У каждого был выбор — впахивать на поле от рассвета до заката или кормиться с чужой крови. Этот шестерка свой выбор сделал. За него и огреб свою судьбу. Понятно?
После чего уже мягче продолжил:
— Ну что, давай быстро добычу берем, и сваливаем? Все-таки чужой город, хоть и небольшой, а борзеть не стоит. Всякие, знаешь ли, неожиданности случаются, даже в небольших городках. Эй, алле, да что с тобой? Ты что так заморозился-то?
— Ты… Ты… Ты чего натворил? — еле выговорил Четвертый. Ужас от бойни сменился у него безоглядной яростью, той, что застилает глаза и заставляет не думать о последствиях. — Ты чего натворил, сука?!
— Эй, алле, ты базар-то фильтруй! — Псих явно начал заводиться. — Тебя кто покусал, зеленый?
— Ты чего натворил?! — не слушая, орал Четвертый. — Зачем ты их убил?! Сволочь, ты знаешь, как мне «Святость» срезали? У меня сейчас меньше, чем во Владивостоке было! Ты мне все слил, вообще все! И молебен у Михалыча, и вообще… Блин, я каждый день эти молитвы талдычу, каждый божий день, и утром, и вечером, а потом приходит один урод и все сливает разом!
— Это кто здесь урод?! — уже конкретно завелся Псих. — Ты что — вообще берега не видишь? Ты чего вообще о себе возомнил, придурок? Ты что — всерьез решил, что ты босс, а я — твой слуга? Да ты вообще знаешь кто я? Нет, ты не знаешь, кто я, и никогда не узнаешь, это не твой уровень. А вот кто ты — я тебе сейчас объясню. Ты прицеп! Просто — прицеп, технический. Ты чемодан без ручки, который Гуа упросила меня донести до Москвы. А сам по себе ты вообще — ноль! Никто! Отрицательная сумма! Говно, в которое случайно упала монетка. А теперь эта торричеллиева пустота открывает рот и начинает на меня тявкать. Ты вообще в уме, ребенок? Ты на кого хвост поднять решил, олень блохастый?
Сейчас Психа могли бы испугаться до мокрых штанов и куда более прокаченные персонажи, чем Четвертый, но монах не испугался. Он вообще впал в транс благородного безумия, ровно берсерк какой-то — настолько сильно его потрясла потеря всего, во что он вкладывался целиком, спуская на прокачку все свои силы.
— Ты мне «Святость» слил, идиот! Мы мог бы не убивать их, ты мог их покалечить, сломать им ноги, напугать их, в конце концов! Мы монахи, мы не имеем права убивать там, где можно без этого обойтись. — крикнул он и обличающе ткнул пальцем в демона. — За несоразмерные убийства «Святость» режут в ноль, а наш единственный способ выполнить квест — это поднять «Святость» до второго уровня. А ты попробуй ее хотя бы на десять пунктов поднять, дебил! Ты даже не догадываешься, сколько для этого корячится надо.
— Единственный способ выполнить квест, чтобы ты знал, — запальчиво заорал в ответ Псих. — это остаться живыми! Жи-вы-ми! Потому что мертвые не умеют выполнять квест, у них это не получается отчего-то! И если бы не я, тебя эти несчастные, которых ты так оплакиваешь, уже раздели бы догола и изнасиловали! И только потом, получив удовольствие — зарезали как овцу. Ты правда думаешь, что нас бы отпустили, терпила ушастый? В мире, где тела часто имеют большую цену, чем то, что нах надето? Где монстрам тоже надо что-то жрать? А у монстров, между прочим, тебя даже грабить не будут, тебя вообще съедят, сразу и без разговоров. Но ты, наверное, и тогда будешь жалеть этих несчастных заблудших созданий, которые отпиливают мне ножку на шашлык. Они же голодные, их так жалко! Эй, алло, гараж!!!